11 сентября.
Я приобрел голову Юлия Цезаря, чтобы упражняться в рисунке. Я понимаю, что должен многому научиться, прежде чем возьмусь за настоящую работу. Портреты, которые я сейчас пишу, никуда не годятся. Следует вернуться к основам и исправить в себе то, что прежде сформировалось дурно. Так, когда после перелома кости срастаются неправильно – их приходится заново ломать.
23 сентября.
Досадно и несправедливо, что я должен тратить большую часть своего времени на постороннюю работу, чтобы заработать себе денег на еду и жилье. Впрочем, ничего несправедливого тут нет. Каждый получает то, что заслуживает. Это очень удобное оправдание, чтобы не ощущать себя виноватым за других. Если мои работы не покупают – значит они не актуальны, не нужны. Но это никоим образом не значит, что они дурны сами по себе. Продолжать работать.
7 ноября.
Чувствую приближение зимы. Теперь наступили самые приятные времена: все застыло, все ждет холодов. Земля серая, деревья серые, небо серое. Пустые и растрепанные вороньи гнезда вдоль дороги. Почему я один? Это тоже справедливо. В том смысле, что я никому не нужен, то есть никому не могу быть полезен и, строго говоря, ничего не изменится, если меня не будет здесь. Утешает лишь оправданность и целесообразность моей ненужности. Никто не желает мне зла, все заботятся о себе, и я не имею оснований их за эту заботу осуждать, ведь сам делаю все то же. Просто кто-то умеет жить лучше, кто-то хуже.
Надо больше работать. Не так важно, добьюсь я успеха, или нет. Главное – сделать все, что в моих силах.
9 ноября.
Сегодня хорошо. Я нарисовал своего Цезаря в нескольких ракурсах, и он получился совсем как живой. Во всяком случае, технически это очень и очень недурно. Только теперь я начал вполне понимать его слегка насмешливый, флегматичный взгляд. Иногда мне видится в этом взгляде как будто прикрытый прозрачной невесомой тканью вопрос.
А они говорят, что сейчас все занимаются живописью, и что вокруг много бездарностей. Про писателей говорят «графоман», про художников – бездарность. Какая жестокость! За что они так говорят? Почему эти люди, добившиеся какого-то почета и признания, считают себя вправе устанавливать критерии таланта и бездарности, почему они смотрят как будто с огороженной площадки, где сами чувствуют себя неуязвимы? Это все равно что кидать в нищего камнями с балкона дома с лакеями и охраной. Это низко.
Кроме того, они сами не понимают, о чем говорят.
15 ноября.
После некоторого подъема чувствую большую усталость. Закон сохранения энергии. Все, что потратил – потом приходится возвращать. Увлекаясь своей настоящей работой, я становлюсь забывчив на другой работе, назовем ее службой. Сегодня директор дал мне несколько поручений, из которых я выполнил, и то кое-как, одно. Директор был мной крайне недоволен, а я не знал, что сказать в свое оправдание, и чувствовал себя слишком уставшим, чтобы что-то вообще говорить. Пока меня оставили не службе, но положение мое весьма шаткое, это понятно.
Зато с упражнениями дело продвигается хорошо. Я думаю начать добавлять некоторые предметы гардероба своему Цезарю. У меня есть старая шляпа, очки, шарф. Придумаем ему разные образы.
Декабрь, 14 или 15.
Меня все-таки уволили. Какие-то сбережения еще остаются, но хватит их едва ли на неделю. Из квартиры скоро попросят съехать. Становится холодно. Признаться, все эти бытовые неурядицы меня так утомили, что разбираться с ними совсем не хочется. Будь что будет. В конце концов, боимся мы только смерти, да и не самой смерти, а представления о ней. Но пока мы живы – смерти нет, а когда умерли – нет нас, так что и бояться некому. Очень устал. Несколько дней уже не рисую, зато смотрю на Цезаря. Шляпу с очками я оставил на нем, и теперь он совсем как живой. Признаться, я даже разговариваю с ним, и воображаю, что он мне отвечает. Он удивительно близок мне, быть может это оттого, что я его и создал таким. Но, хотя и мое творение, он больше меня.
Декабрь, или январь, бог знает что.
Вчера ночью я слышал нежный мужской голос. Проснулся. Мне показалось, что голова Цезаря зовет меня – оказалось, что так оно и есть. Весь он сидел в моем старом кресле. Не было шляпы и очков, он был в бедном костюме римского раба. Я сел у его ног, и рассказал о своей горькой судьбе. Он выслушал меня и предложил идти с ним в поход против Галлов. Я ждал этого предложения, и, разумеется, согласился.