Родился Сергей Михайлович Соловьёв 17 (5 — по старому стилю) мая 1820 года в Москве, в семье священника и законоучителя (преподавателя закона божия) Московского коммерческого училища. В училищных стенах, в служебной квартире жила семья его отца. Михаил Васильевич Соловьёв, отец будущего историка, принадлежал к духовному сословию. «Родня отца моего, священники, дьяконы, дьячки оставались в сёлах...» — пишет Сергей Михайлович в своих записках. Для того времени, это был хорошо образованный священник: свободно говорил по-французски, знал древнегреческий, имел небольшое собрание книг. Выбрался в город, был принят в московском дворянско-чиновном обществе.
Женился Михаил Васильевич на дочери небольшого чиновника, добравшегося до дворянского звания, Елене Ивановне Шатровой. С детства сирота, она была воспитана дядей, занимавшего высокий пост ярославского и ростовского архиерея. Считая себя особой светской, по отцу — дворянкой, она тяготела к светским людям, людей из духовенства не жаловала. Именно мать внушала сыну «отвращение от духовного звания, желание как можно скорее выйти из него, поступить в светское училище».
Однако отец, по заведённому обычаю в семьях духовенства — записал 8-летнего мальчика в Московское духовное училище. Было оговорено: мальчик живет дома, в семье, отец сам учит его закону божию, греческому и латинскому языкам; по другим предметам — ученик ходит в классы Коммерческого училища. Только сдавать экзамены он должен был в духовном училище. Поездки на экзамены, и обстановка там — мучили ученика: все в училище выглядело бедным, неопрятным, учителя поражали грубостью. В Коммерческом училище учили тоже плохо. Но тут был свой плюс: мальчик мог доставать книги и всласть предаваться чтению. Страсть к чтению рано овладела им. Отец, сам педагог, видел, что нет прока в дальнейшем пребывании сына в этих училищах. Решено было выписать сына из духовного звания и отправить в гимназию.
В семье, в домашнем уюте, от отца и матери, да ещё от двоих «самых близких и любимых существ» — бабушки и няни — мальчик получил много доброго. Сам историк, вспоминая свои ранние годы, полагал, что няня (для мальчика — Марьюшка) — немало повлияла на формирование его характера. Простая, добрая, многое на своем веку повидавшая, рассказчица она стала во многом наставницей для своего питомца.
Человек бывалый, весёлый, с прекрасным, чистым характером, мастерица рассказывать где с шуткой, где трогательно. Рассказывала охотно, без умолку «о странствиях своих вдоль по Великой и Малой России». «Несколько раз, не менее трех, путешествовала она в Соловецкий монастырь, и столько же раз — в Киев. И рассказы об этих путешествиях составляли для меня высочайшее наслаждение. Если я и родился со склонностью к занятиям историческим и географическим, то постоянные рассказы старой няни о своих хождениях, о любопытных дальних местах, о любопытных приключениях — не могли не развить врождённой в ребенке склонности».
Рано определившееся влечение мальчика к истории, подкрепляли поездки его, обычно с родителями, в старинные города России. «До гимназии и во время гимназического курса, ездил я с отцом и матерью три раза в Ярославль, для свидания с дядею матери, который был там архиереем (Авраам, архиепископ, знаменитый своей страстью к строению церквей). Ехали «на долгих», то есть бралась кибитка тройкою от Москвы до самого Ярославля; 240 верст проезжали мы в четверо суток. Таким образом познакомился я с Троицкой лаврой. Переславлем-Залесским с его чистым озером, Ростовом с его нечистым озером, и красивым Ярославлем с Волгою».
Первая из таких поездок состоялась, когда мальчику было 8-9 лет. В Ростове отец пошел с ним к знакомому архимандриту Спасо-Яковлевского монастыря Иннокентию. Последний спросил, к чему склонен ребенок. Отец отвечал: «Да вот пристрастился к истории, все читает Карамзина». Тогда архимандрит спросил у меня: «А что, миленький, вычитал ты о нашем Ростове, что о ростовцах-то говорится?» Я очень хорошо помнил рассказ о событиях по смерти Андрея Боголюбского, поведение ростовцев относительно владимирцев, помнил оглавление II-й главы третьего тома «Истории государства Российского», где читается: «Гордость ростовцев», и помнил только это, позабыл, что говорю с ростовцем, и отвечал: «Ростовцы отличались в древности гордостью». Не знаю, каково было первое впечатление, произведённое моим ответом на архимандрита; только он сказал, обращаясь к отцу: «А что, батюшка, ведь малютка-то правду сказал, до сих пор народ наш отличается гордостью, неуступчивостью».
Весьма начитанным для 13-летнего подростка поступил Соловьёв в 3-й класс Первой, слывшей академическою, московской гимназии. Эта старейшая в Москве гимназия открыта была вместе с Московским университетом — в 1755 году. Преуспевающие гимназисты, если того желали их родители, направлялись по окончании обучения для получения высшего образования обычно в Московский университет. Новый попечитель Московского учебного округа, граф Сергей Григорьевич Строганов, старался поднять уровень науки и преподавания в учреждениях округа.
«Гимназические годы прошли для меня чрезвычайно приятно. Начиная с 4-го класса, я был уже первым учеником постоянно, любимцем учителей, красою гимназии. Легко и весело было мне с узлом книг под мышкою отправляться в гимназию, зная, что там встретит меня ласковый, почётный приём от всех. Приятно было чувствовать, что имеешь значение. Приятно было, войдя в класс, направлять шаги к первому месту (ученики сидели по успехам, и несколько раз в году происходили пересадки), остававшемуся постоянно за мною».
Способный, с явно выраженным интересом к истории гимназист был на хорошем счету. Учителя его отмечали, замечен он был и попечителем, нередко посещавшим гимназию и университет. Много позднее Строганов говорил о Соловьёве: «Ведь я его помню ещё гимназистом... Однажды я приехал в первую гимназию и мне попался навстречу мальчик такой белый, розовый с большими голубыми глазами, настоящий розанчик, а затем мне его представили как первого ученика. С того времени я не терял его из вида».
Выпускной экзамен в гимназии (приравниваемый к вступительному в университет), Соловьёв выдержал отлично. Ему по окончании курса, как первому по успехам, доверили написать для гимназического акта сочинение на установленную тему. В торжественном собрании гимназии он выступил с «Рассуждением о необходимости изучения древних языков, преимущественно греческого, для основательного знания языка отечественного», опубликованном тогда же. В русской печати впервые появилось имя Сергея Соловьёва. Автору было 18 лет. Человеку, столь успешно окончившему гимназию, замеченному попечителем, явно предстояло стать студентом.
Сразу после гимназии Соловьёву пришлось на летние вакации оставить домашнюю жизнь под родительским кровом, и вступить на стезю самостоятельности. Инспектор гимназии рекомендовал его в учителя для детей одного из князей Голицыных. Здесь «я начал впервые свою гражданскую жизнь, ибо начал борьбу с одним из безобразных явлений тогдашней жизни» — замечает Соловьёв. Таким явлением было пренебрежение родным языком, характерное для многих высокопоставленных дворянских семейств. «И вот я в чужом аристократическом доме, среди чуждых для меня нравов и обычаев, среди чужого народа, ибо среди чуждого языка... Все, кроме прислуги, говорят вокруг меня по-французски, и молодых французиков, то есть княжат, я обязан учить чуждому для них, а для меня родному языку — русскому, который они изучают как мёртвый язык... Тут-то я впервые столкнулся с этой безобразной крайностью в образовании русской знати, и столкнулся в самом живом, впечатлительном возрасте, в 18 лет».
Так началась собственная педагогическая работа молодого Сергея Михайловича. Несколько лет давал он платные уроки русского языка в московских дворянских домах. Учительская практика пошла на пользу. Позднее она помогла уверенно вступить на профессорскую кафедру.
Высшее историческое образование Соловьёв получил в 1838-1842 годах на первом, историко-филологическом отделении философского факультета Московского университета. Университет, как и связанные с ним научные общества, с его 33 кафедрами, профессурой и студенческой молодежью являлся средоточием оживлённой общественно-идейной жизни 30-40 годах XIX века. Публичные курсы лекций университетских профессоров собирали большие аудитории слушателей. Состоявшая при университете газета «Московские ведомости» редактировалась, как правило, университетскими преподавателями. Профессора активно печатали в ней статьи, путевые заметки, открытые письма. Передовые профессора и студенты принимали живейшее участие в идейных, общественных и научно-философских спорах, кипевших в московских литературных салонах.
Занимался Соловьёв в университете прилежно. По обыкновению много читал. Бывал и в студенческой среде вне занятий. В доме родителей своего товарища А. А. Григорьева (будущего известного поэта и критика), Соловьёв встречался со студентами, начинающими поэтами А. А. Фетом и Я. П. Полонским, Н. М. Орловым (сыном декабриста М. Ф. Орлова). Бывал там и К. Д. Кавелин, только что кончивший курс в Московском университете. Главой кружка был Аполлон Григорьев. Здесь обсуждали дела литературно-поэтические, читали и толковали Гегеля, философствовали. По словам Фета, в кружке сходились «наилучшие представители тогдашнего студенчества».
Профессора заслуженные и почтенные — историк М. П. Погодин, учёный словесник и поэт С. П. Шевырев, философ-эстетик И. И. Давыдов являлись деятелями «официальной народности» — новые течения европейской философской и научно-исторической мысли встречали они неприязненно. Свежие веяния в университете ощутимы были в среде молодых преподавателей, таких как историки: Д. Л. Крюков, Т. Н. Грановский, несколько позднее — К. Д. Кавелин и П. Н. Кудрявцев. Этот круг университетских деятелей предпочитал прогрессивные буржуазно-либеральные идеи, ратовал за просвещение, смотрел на Запад.
Не сразу Соловьёв определился в общественно-идейных течениях. На первых порах испытал заметное влияние славянофильского кружка, находился в дружеских отношениях с поэтом и историком К. С. Аксаковым. Начал было печататься в журнале М. П. Погодина «Москвитянин», в славянофильских сборниках. Однако постепенно бóльшие и бóльшие симпатии он проявлял к западникам, и ко второй половине 40-х годов — твёрдо примкнул к ним. Московский их кружок возглавлял Грановский, с ним у Соловьёва сложились самые дружеские отношения. Сложнее были отношения с Погодиным, ведь он тогда ведал кафедрой русской истории, при этом: профессор разрешил Соловьёву пользоваться своей библиотекой и богатым собранием древних рукописей, а на экзамене, прослушав ответы Соловьёва — обратил на него внимание начальства.
Рекомендация Погодина не много стоила в глазах Строганова: попечитель не жаловал старых профессоров (за отсталость научных воззрений). У попечителя возникли мысли о подготовке Соловьёва к учёным занятиям и возможности впоследствии поставить его на кафедру русской истории. Для завершения подготовки к деятельности профессора желательно было непосредственное (не только по книгам), знакомство будущего кандидата с культурой, образом жизни и наукой западноевропейских стран. Дать Соловьёву заграничную командировку попечитель не мог: не предусмотрено было. Собственными средствами для поездки семья Соловьёва не располагала. Тогда Соловьёву (готовившемуся к выпускным экзаменам) передали предложение попечителя: не хочет ли он поехать за границу в роли домашнего учителя при детях графа А. Г. Строганова, брата попечителя, Соловьёв согласился. В июле 1842 года он отправился из Москвы в Петербург, оттуда на пароходе в Травемюнде, далее дилижансом в Любек, затем — в Берлин.
2 года жизни в Западной Европе существенно расширили горизонты Соловьёва. Занятий с графскими детьми было мало. С присущей ему любознательностью и острой наблюдательностью он многое повидал, слушал лекции известных учёных: философа Шеллинга, историков Неандера, Ранке, Раумера, Шлоссера, Ленормана и Мишле, географа Риттера, историка литературы Эдгара Кине, прославленного Франсуа Гизо и великого польского поэта Адама Мицкевича. Побывал Соловьёв в старых университетах Берлина и Гейдельберга, Сорбонны и Коллеж де Франс. Усердно занимался в Королевской библиотеке в Париже и в аахенской библиотеке.
В Париже Соловьёву пришлось побывать в одном из торжественных заседаний Французской Академии. Слегка соприкоснулся он с особенностями политического быта Франции времён июльской монархии. «Был я, — пишет Соловьёв, — и в палате депутатов; меня неприятно поразил беспорядок, бесцеремонность депутатов, шум во время произнесения речей непервостепенных ораторов...». После строгих и чинных военно-полицейских порядков николаевской России дух и свободный тон конституционно-буржуазной Франции показались Соловьёву довольно странными.
Из Москвы между тем приходили письма... стало известно, что Погодин выражал намерение оставить кафедру русской истории. Нужно было поторапливаться на родину. Осенью 1844 года Соловьёв возвратился в родной город после 2-х лет отсутствия, переполненный богатыми и разнообразными впечатлениями от учёного мира и непривычных для него порядков буржуазного строя. Между тем слухи о намерении Погодина подтвердились: он подал в виде демонстрации просьбу об отставке, считая, что без него не обойдутся. Однако просьбу исполнили. Погодин ушёл, кафедра русской истории осталась вакантной.
Попечитель Строганов сказал Соловьёву, чтобы он приготовлялся к магистерским экзаменам. Успешная сдача их давала право взойти на освободившуюся кафедру. В подталкивании Соловьёв не нуждался, деловито начал подготовку. Одновременно принялся за магистерскую диссертацию. Остановился было на княжении Ивана III, теме обширной и сложной. Вскоре понял, что нельзя обойтись без воссоздания общей истории Новгорода Великого — ведь этот древний город с его необозримыми северными владениями при Иване был присоединен к Московскому государству. Усердно занялся Новгородом. Тут встали хитрые вопросы об истории отношений между великими князьями и Новгородом. В итоге «вместо диссертации об Иоанне III вышла диссертация об отношениях Новгорода к великим князьям». Нужно было доброе слово Погодина. Тот держал работу у себя, томил соискателя долгим ожиданием ответа. В конце концов — написал нужные по форме слова оценки «Читал и одобряю». Теперь можно было печатать одобренную рукопись. Нужны были на это средства. Автор же еле-еле сводил концы с концами. Пришлось снова обращаться к попечителю. Тот дал в долг 300 рублей — диссертацию напечатали. Вскоре из университетской типографии вышел в свет первый крупный труд начинающего учёного «Об отношениях Новгорода к великим князьям. Историческое исследование».
С диссертацией на степень магистра всё было в порядке, но нужно было пройти через магистерские экзамены. А они не предвиделись простыми. Предэкзаменационные тревожные заботы соискателя чётко обрисовал он сам. Ход экзаменов подтвердил тревоги. Главные экзаменаторы сдержанно оценили знания Соловьёва. Важнейший экзамен по русской истории признан удовлетворительным; по всеобщей истории — вполне удовлетворительным, ответы по политической экономии и статистике — сам Соловьёв считал неудачными.
Скромные итоги экзаменов, однако, с лихвою перекрыл блестящий диспут по магистерской диссертации. Слушателей собралось много. «Приехал Погодин и учинил неслыханное дело: предложивши возражения, он объявил, что ответов моих на свои возражения он не хочет и не обратит на них никакого внимания, что он приехал не за тем, чтоб спорить со мной, а только изложить своё мнение насчет диссертации». Такое подлинно неслыханное выступление воочию выявило недоброжелательство бывшего главы кафедры русской истории по отношению к соискателю. Председательствующий в ответ на речь Погодина предложил Соловьёву защищаться «по порядку, заведённому на диспутах». Искатель звания магистра опровергал соображения академика Погодина. В учёных спорах участвовали шестеро профессоров, в их числе — официальный оппонент Грановский. Соловьёв представлял контрдоводы, возражал, отвечал на вопросы — держался внешне спокойно. «Наконец, — вспоминал он, — диспут кончился со славою для меня». Далее дело пошло более гладко. По поручению Грановского Кавелин прочитал диссертацию, ничего в ней не нашёл из славянофильских идей — напечатал во влиятельных «Отечественных записках» восторженную рецензию: все университетские западники отныне видели в Соловьёве своего сторонника. Вскоре он уже начал читать лекции на факультете. Начальные лекции прослушали попечитель, декан, профессора во главе с Грановским. Прошли лекции полноценно. Соловьёва поздравляли. Прославленный лектор Грановский во всеуслышание произнёс: «Мы все вступили на кафедры учениками, а Соловьёв вступил уже мастером своей науки».
В первый год преподавания в университете темы лекций Соловьёва охватили период до смерти Ивана Грозного. Источники, лежавшие в основе курса, наблюдения и свои мысли лектор положил в основу нового исследования. На летних вакациях 1846 года закончил рукопись докторской диссертации. В следующий год выходит вторая преобъёмистая книга молодого учёного «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома». Она вызвала до десятка рецензий: были отдельные критические отклики, преобладали положительные. О живой и длительной полемике вокруг этой книги писал Н. Г. Чернышевский ещё в конце 1850-х годов, то есть — спустя 13 лет после её появления!
Успешное чтение лекций, публикация 2-х солидных исследований отдельными книгами и 12-ти статей в прессе — в течение 3-х лет (1845-1847) наглядно свидетельствовали о вступлении в русскую историческую науку новой, деятельной и крупной величины. Незамедлительно последовало укрепление молодого учёного в университете, закономерное приобретение видного положения в научной литературе и журналистике. В 1847 году ему исполнилось 27 лет, и тогда же он получил учёную степень доктора исторических наук, политической экономии и статистики. Вскоре утверждён в должности сперва экстраординарного, а затем и ординарного профессора Московского университета.
Последующая творческая и служебная биография Соловьёва теснейшим, органическим образом связана с этим важнейшим научно-учебным центром России. С половины 40-х годов и до конца своих дней он здесь профессорствовал на кафедре русской истории: ни мало, ни много — с лишком три десятилетия... В то же время, исполняя все учебно-преподавательские обязанности, в течение 6-ти лет работал по выборам деканом историко-филологического факультета. А другие 6 лет, и опять-таки по выборам — отслужил ректором, возглавляя Московский университет. Так и шла его жизнь — от студента до ректора.
В истории русской высшей школы Соловьёв остался убеждённым сторонником и защитником университетской автономии, провозглашённой уставом 1863 года (в начальной подготовке проекта устава и сам участвовал). Приходилось не раз Соловьёву выступать против давления со стороны реакционного министра народного просвещения Д. А. Толстого. В 1866 году Соловьёв присоединился к протесту молодых профессоров против нарушения министром устава и предложил всем выйти в отставку (принятие этого решения было делом куда как не простым). Нельзя не вспомнить слова Б. Н. Чичерина: «Соловьёв был человеком с весьма небольшими средствами, обременённый семейством. Он и материально, и нравственно был связан с университетом, которому отдал всю жизнь. К тому же он и к делу был вовсе непричастен; из Петербурга он вернулся, когда в Совете всё было кончено. При всём том он не считал для себя возможным оставаться в университете при таком вопиющем нарушении всякого закона и всякой справедливости. Этот благородный человек ни единой минуты не колебался пожертвовать всем для долга чести и совести». Коллективная отставка профессоров не состоялась из-за вмешательства наследника престола.
Консервативные профессора, реакционная печать, министр просвещения как могли теснили Соловьёва. Долго медлили с выборами его в члены Академии наук. Когда ожидался выход в свет 25-го тома его «Истории России с древнейших времен», в передовых учёных кругах заговорили о желательности публично отметить это событие. В печати писали о предстоящем юбилее, помещали портреты Соловьёва, высказывали желание открыто выразить «общественное уважение к неутомимой и безупречной деятельности уважаемого историка». Составили приветственный адрес, изготовили проект медали с профилем Соловьёва... но открытое публичное чествование учёного министр просвещения не позволил. Пришлось таясь, в тесном кругу отметить это знаменательное событие. Отвечая собравшимся, Соловьёв призвал всех стать выше личных обид: «Вы пришли сказать труженику науки дорогой ему привет, пришли сказать ему «Бог помощь!». При виде такого общественного явления личное дело идёт в сторону, и я считаю себя вправе высказать вам благодарность не за себя, а за русскую науку, за русских учёных, настоящих и будущих».
Через год после этого скромного юбилея вновь сложилась тяжёлая и даже трагическая для ректора Соловьёва обстановка, и его таки вытеснили с занимаемого поста. Оставив ректорство, а затем и должность ординарного профессора, захворавший Соловьёв продолжал некоторое время читать в университете лекции как «сторонний преподаватель». Этим он хотел показать, что с университетом — с товарищами по работе и студентами — им сохранены хорошие отношения. Уже тяжелобольной, он завещал передать от его имени каждому слушателю его курса по книге из своей библиотеке.
Как лектор Соловьёв не блистал красноречием, к приёмам ораторского искусства не прибегал. Речь его, что на университетских лекциях для студентов, что в публичных выступлениях, была деловой, сжатой, точной.
Историк Бестужев-Рюмин, слушатель первых курсов молодого Соловьёва, писал: «Спросим человека, с кем он знаком, и мы узнаем человека; спросим народ об его истории, и мы узнаем народ». Этими словами Соловьёв начинал свой курс 1848 года, когда я имел счастье его слушать: в истории народа мы его узнаем, но только в полной истории, в такой, где на первый план выступают существенные черты, где всё случайное, несущественное отходит на второй план, отдается в жертву собирателям анекдотов, любителям «курьезов и раритетов». Кто так высоко держал своё знамя, тот верил в будущее человечества, в будущее своего народа и старался воспитывать подрастающие поколения в этой высокой вере».
Спустя полтора десятка лет слушал Соловьёва другой его ученик — Ключевский. «Начали мы слушать Соловьёва. Обыкновенно мы уже смирно сидели по местам, когда торжественной, немного раскачивающейся походкой, с откинутым назад корпусом вступала в словесную внизу (название аудитории) высокая и полная фигура в золотых очках, с необильными белокурыми волосами и крупными пухлыми чертами лица, без бороды и усов, которые выросли после. С закрытыми глазами, немного раскачиваясь на кафедре взад и вперёд, не спеша, низким регистром своего немного жирного баритона начинал он говорить свою лекцию и в продолжение 40 минут редко поднимал тон. Он именно говорил, а не читал, и говорил отрывисто, точно резал свою мысль тонкими удобоприемлемыми ломтиками, и его было легко записывать...Чтение Соловьёва не трогало и не пленяло, не било ни на чувства, ни на воображение, но оно заставляло размышлять. С кафедры слышался не профессор, читающий в аудитории, а учёный, размышляющий вслух в своём кабинете».
Труд профессора сочетался у Соловьёва с постоянным трудом исследователя. В органическом сочетании педагога и исследователя едва ли не главная особенность творческого пути Соловьёва в русской науке. Однако ещё до профессорства зарождалось у Соловьёва намерение написать всеобщую историю родины: — «Давно, ещё до получения кафедры, у меня возникла мысль написать историю России. После получения кафедры дело представлялось возможным и необходимым. Пособий не было, Карамзин устарел в глазах всех. Надобно было, для составления хорошего курса, заниматься по источникам, но почему же этот самый курс, обработанный по источникам, не может быть передан публике, жаждущей иметь русскую историю полную и написанную как писались истории государств в Западной Европе? Сначала мне казалось, что история России будет обработанный университетский курс, но когда я приступил к делу, то нашёл, что хороший курс может быть только следствием подробной обработки, которой надобно посвятить всю жизнь».
Соловьёв занимался составлением материалов для первого тома «Истории» с 1848 года. Из его записей: «Дело сначала шло медленно, лекции не были всё ещё приготовлены, много надо было писать посторонних статей из-за куска хлеба...». Но по мере накопления материала работа ускорялась, становилась систематичней. Если на подготовку 1-го тома ушло три с небольшим года, то начиная со 2-го тома порядковые книги главного труда Соловьева стали выходить по тому в год. С необыкновенной точностью Соловьёв осуществлял свой смелый замысел. Тома его «Истории России» выходили регулярно каждый год, с 1851-го по 1879-й.
Аккуратность Соловьёва в подготовке томов его огромного труда поразительна: ведь он мог опереться на более или менее систематическое изложение событий русской истории, доведённое Карамзиным только до начала XVII века. Всё последующее время Соловьев освещал на основе собственных розысканий в архивах и хранилищах и первичной обработки массы документов, отложившихся за два столетия — XVII-XVIII.
Осевую, новаторскую свою идею учёный рельефно выразил в широко известных начальных строках предисловия к его «Истории России»: «Не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но соединять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм, не разделять начал, но рассматривать их в взаимодействии, стараться объяснить каждое явление из внутренних причин, прежде чем выделить его из общей связи событий и подчинить внешнему влиянию, вот обязанность историка в настоящее время, как понимает его автор предлагаемого труда».
Историко-философские, теоретические воззрения Соловьёва-учёного положили прочное начало становлению и росту новой русской исторической науки в условиях буржуазной России. В этих воззрениях творчески преломлены идеи нескольких историков и философов: Э. Гиббона, Д. Вико, Ж. Сисмонди, Ф. Гизо, И. Эверса и Г. Гегеля. Особенно выделял Соловьёв Гегеля и Эверса.
Объясняя каждое явление в истории внутренними причинами, Соловьёв-историк старался показывать всё явления во взаимосвязи с другими, не дробить русский исторический процесс на множество эпох.
Современников дивила работоспособность Соловьёва. Основания её — самодисциплина, строгий порядок во всех делах, в повседневном укладе жизни. Рано он выработал в себе бережнейшее отношение к быстротечному времени. Представим распорядок жизни историка. «Соловьёв известен был как самый аккуратный профессор в университете. Он не только не позволял себе пропускать лекций даже при лёгком нездоровье или в дни каких-нибудь семейных праздников, но и никогда не опаздывал на лекции, всегда входил в аудиторию в четверть назначенного часа минута в минуту, так что студенты проверяли часы по началу соловьёвских лекций... Он вставал в шесть часов и, выпив полбутылки сельтерской воды, принимался за работу. Ровно в девять часов он пил утренний чай, в 10 часов выходил из дому и возвращался в половине четвёртого. В это время он или читал лекции, или работал в архиве, или исправлял другие служебные обязанности. В четыре часа Соловьёв обедал и после обеда опять работал до вечернего чая, т. е. до 9 часов. После обеда он позволял себе отдыхать. Отдых заключался в том, что он занимался лёгким чтением, но романов не читал, а любил географические сочинения, преимущественно путешествия. В 11 часов он неизменно ложился спать и спал всего 7 часов в сутки». Таков был обыденный строй жизни, запечатлённый его современником, историком П. В. Безобразовым.
Строгому размеренному порядку, почти суровой атмосфере подчинена была жизнь дома и семьи историка. Семья была большая, патриархальная, с устойчивыми традициями. Во главе её стояли Сергей Михайлович и его жена Поликсена Владимировна (в девичестве Романова), у них родилось 12 детей (четверо умерли в раннем детстве, восьмеро выросли). Впоследствии стали известными деятелями — философ и поэт Владимир Сергеевич Соловьёв, историк Михаил Сергеевич, известный автор исторических романов Всеволод Сергеевич, поэт и писательница для детей Поликсена Сергеевна.
Предания домашней памяти и родовой духовной преемственности этой семьи запечатлены в посвятительном тексте, который предваряет известную книгу Владимира Соловьёва «Оправдание добра. Нравственная философия»: «Посвящается моему отцу историку Сергею Михайловичу Соловьёву и деду священнику Михаилу Васильевичу Соловьёву с чувством живой признательности и вечной связи». Это знаменательное посвящение появилось в свет спустя почти два десятилетия после кончины историка.
Преодолевая обиду вынужденной отставки и мучительные натиски тяжёлой болезни, историк Соловьёв весной 1879 года с напряжением заканчивал очередной, 29-й, том своей «Истории России». Том был написан. Но увидеть его изданным автору не пришлось... 4 (16) октября 1879 года Сергей Михайлович Соловьёв скончался. Печальная церемония похорон состоялась на кладбище Новодевичьего монастыря, куда собралось множество людей. Многое было сказано и написано в связи с этой утратой, наиболее достойно помянул покойного в речи Бестужев-Рюмин: «Мы жалуемся, что у нас нет характеров, а вот ещё недавно жил между нами человек с твёрдым характером, всю жизнь посвятивший службе Русской земле. Мы жалуемся, что у нас нет учёных, а вот только что сошёл в могилу человек, место которому в ряду величайших учёных XIX века».