очерк
Это статья из старой подшивки районной газеты "Маяк Придонья". Давно уже нет журналистки, написавшей ее. И газета осталась в единственном экземпляре в пожелтевшей от старости подшивке в районном архиве. А все, что здесь написано - правда, сильно и мощно. О тех, кто защищал нашу землю, наш город... Много ли мы о них знаем, о тех, кто здесь сложил свою голову? Кто похоронен в братской могиле в городском парке или на городском кладбище? А в живых воспоминаниях ветерана войны, защитника Павловска, они предстают перед нами такие же живые, очень молодые, очень смелые и бесстрашные. Они остались здесь, на нашей земле...Над их последниим земным пристанищем горит вечный огонь, в память о них. К ним несут цветы и венки в День Победы, которую они приближали, как могли. Здесь рассказ о том, какими они были...
Какими словами рассказать о них – 17-18 –летних парнях, о тех, для которых 1942 год стал последним в их жизни, о тех, кто воевал здесь, на придонской земле. О солдатах, в честь которых в нашем городском парке зажжен и вечно будет гореть огонь жизни… Ярким пламенем полыхают бесстрашные солдатские сердца.
Милые, славные, гордые, бесстрашные мальчишки! В Живых вас остались единицы. Среди них – Панька Селин, ныне воронежец. Да простит меня Павел Тихонович, но так его звали навсегда ушедшие из жизни боевые друзья. Наверное, это счастье – сидеть вот так рядом с защитником города, с бывшим разведчиком стрелкового полка, занимавшего оборону с мая по октябрь 1942 года от Александровки Донской до Русской Буйловки. Взвод разведчиков в составе 45 человек входил в третий батальон, которым командовал 20-летний капитан Сентюрин.
Старшинство внушительное – на целых 2-3 года!
Несколько лет тому назад Павел Тихонович выехал в служебную командировку в Павловск. Вспомнил прошлое.
- А я воевал вот в этих местах. В разведку отсюда уходил. Тут есть дома, где мы квартировали.
Сказана как будто обычным тоном, но спутник вдруг остановился.
- Знаете, давайте найдем то место. Наверняка кто-нибудь жив еще.
И они нашли. Шутили потом – дом на Петровской площади сменил шапку – вместо соломенной кровли одел черепичную.
Селин говорил громко и его звонкий молодой голос был слышен далеко.
Женщина вышла на стук. Она еще не открыла калитку, но уже узнала его.
- Панька. Ты?! Мальчишка мой хороший! – Антонина Петровна Чиркина бросилась навстречу. Нет. она не видела перед собой поседевшего, постаревшего мужчину, перед ней был прежний Панька. С тем же сочным и звонким голосом. Только лицо другое. А когда-то оно было белое, нежное, с густым румянцем, точно у девушки.
В семье разведчиков он был любимцем – этот черноволосый, высокий и стройный Вася Аргетюк из Фрунзе. Он мог часами рассказывать смешные истории, весело и заразительно смеяться, так, что даже отпетые молчуны улыбались. А когда Вася пел, то тут уж завороженная братва забывала обо всем на свете.
- Спи, мой милый сын.
Тикают часы. Мячик закатился под кровать. Как отзывчиво на добрую, душевную песню солдатское сердце! Знали все – черноглазый украинец два года учился в консерватории, и ребята после войны прочили ему большое артистическое будущее. А когда он умолкал, все сидели притихшие, словно завороженные песней-чаровницей.
- Эх, хлопцы! Разобьем нечисть, всех вас на свой первый концерт приглашу. Познакомлю с сестренкой, мамой..
Он вдруг схватывался, доставал фотокарточки и раскладывал их на столе, знакомя каждого со своим семейством.
Солдаты знали свою задачу – вести разведку боем, отвлекать его на себя, держать врага всегда настороже.
Ночь под 7 ноября – черная, студеная и тревожная. Давит к земле тягостная, гнетущая тишина. Переправились. Огромный участок огорожен колючей проволокой. Там немецкие блиндажи.
- Панька, нам бы сегодня фрица подцепить. – Васька дышит тяжело. Нелегко даются метры земли разведчику. Двигались бесшумно, растворяясь в темноте. Все шло как задумано.
Селин даже сразу не понял, как все произошло. Васька поднялся во весь свой рост, когда одновременно из блиндажа выскочил немецкий офицер. Молниеносные движения врага, и Аргетюк, схватившись за горло, рухнул на землю. Кочмарев тут же прикончил немца.
«Теперь – бой! Как бы нас не отрезали от лаза..»
Селин повернулся. Тьма скрадывала дыру в проволочном ограждении. Назад пробираться только через нее. Можно, конечно, на матрацах через проволоку. Только перестреляют словно цыплят». Как договаривались, дали сигнальную ракету. Наши открыли огонь. Ребята, отстреливаясь, ползли к проходу. «Васька?!» - молнией полоснула мысль. Павел тащил бесчувственное, холодеющее тело товарища.
Смерть Аргетюка переживали особенно болезненно. Признанный всеми силач Калдаев как-то сделался меньше ростом и на его пожелтевшем, осунувшемся лице перекатывались беспокойные желваки. Клятву отмщения не давали. Суровые лица, сжатые кулаки, горячий, беспощадный блеск глаз. Они знают – завтра-послезавтра неравный, смертельный бой. И главное в нем – сберечь себя, жизни своих товарищей и как можно больше уничтожить врагов. Это их месть.
Уже завтра черные неласковые воды Дона несли их на легкой бесшумной лодке на противоположный берег.
Рослый Калдаев, как не пригибался, все равно бугрился над водою.
- Да опускайся ты ниже, верста коломенская , - шептал на ухо Сережка Кругляков.
- Не пищи! – огрызнулся тот. – В другой раз ходить тебе с осколками.
Ребята улыбались, по-хорошему завидовали силе Калдаева. Несколько километров мог тащить на себе станковый пулемет при полном боевом. Прямо Илья Муромец. А над Сережей Калдаев без злобы шутил. Однажды, захватив языка, взорвалась граната. Тело у Сережки напоминало кровавое месиво, изрытое мелкими въевшимися осколками. Оперировали сами разведчики под непрерывный стон и ругательные слова Сережки. Никто не обижался. Только Калдаев как-то неловко суетился и все время повторял:
- Осторожней, осторожней, мальчики!
Сам он не подходил. При виде крови его мутило. И он так это скрывал, что ребята щадили его самолюбие – шутки здесь ни к чему!
…Они знали свою цель – уточнить расположение обороны противника. Задание было выполнено. Но пришлось завязать бой. Горска солдат в тылу врага! Наступал рассвет. Несколько человек спрятались в прибрежных камышах.
- Надо кому-то плыть, отвлечь немца, иначе по одному переловят.
Павел бросился в ледяную реку и вскоре почувствовал: силы оставляют, намокшее оборудование казалось железным. Но уже близок склонившийся над водой ивняк. Попытался ухватиться – закоченевшие пальцы не слушались. Пришлось за стебелек держаться зубами, так телу легче. Помогли свои. Вытащили почти бесчувственного. Те, оставшиеся в камышах, спаслись и переплыли Дон следующей ночью.
Отдыхали обычно в Елизаветовке. Частенько устраивали баню и кипятили свой особенный чай, заваривали вишней. Так было и в этот раз. Селин снял оружие, ремень, расстегнул гимнастерку.
-Панька, мотай за заваркой. Чаек готовить будем! – бросил кто-то из ребят.
В тени деревьев было легче. Приятная прохлада обнимала уставшее тело, клонило его к земле. Павел обратил внимание на колышущийся подсолнечник в поле и вдруг замер: мелькнула какая-то тень. Селин бросился вперед. Тихо, по-кошачьи подобрался. В подсолнухах сидел обросший, грязный человек.
-Откуда? – поднялся во весь рост Селин.
- Из санчасти. Тут семечками балуюсь.
Голос охрипший, в глазах испуг и какая-то затаенная, глубоко спрятанная злоба.
- Пройдем со мной! Там выясним.
А человек вдруг бросился бежать. Павел пожалел об оставленном пистолете. Крикнув: ребята сюда, он бросился за убегающим. Настиг в картофельном поле. Пойманный оказался изменником, хотел переметнуться к немцам. ИИ не с пустыми руками, а с картой и нанесенной на ней нашими боевыми позициями. Но Павел на всю жизнь запомнил другое:
- Ах ты, змея гремучая! Уползла под камешек, чтобы потом свое жало нам в спину вонзить! – всегда улыбчивого, подвижного и признанного плясуна Витю Носкова нельзя было узнать.
Примерно в первых числах декабря всех перебросили в район Гороховки. Уже тогда из 45 их оставалось 27. А 10 декабря начался бой. Взвод получил приказ: сделать прорыв. Смелость, необычная дерзость ребят вызывали суматоху у немцев. Рывок был настолько неожиданным, что взвод оказался в тылу врага. Фашисты решили во что бы то ни стало, занять прежние позиции. Только за одни сутки пришлось отбить 12 яростных контратак. Четвертые сутки выдерживали остервенелый натиск Слишком дорогой ценой расплачивались советские солдаты за каждую пядь отвоеванной земли, чтобы потом отступать. И бились до последнего, а силы таяли. Их оставалось только четверо: Павел Селин, Володя Балабанов, Витя Носков, Бреев. Да, Бреев был жив, только слепой. От разрыва фашистского снаряда у него вытекли глаза.
Поблизости вступила в бой еще одна рота.
- Ура! – Павел бежал вперед и даже не почувствовал ранения. Только увидел, что нога без сапога и кровь хлещет. Он продолжал бежать, когда осколок, вонзившись глубоко, распорол бок. Шел бой. Победный бой продолжался.
Много лет спустя приехал в Придонье с женой и двумя дочерьми Павел Тихонович Селин – инвалид Великой Отечественной войны, человек настоящей земной профессии – агроном. Давно похоронена война, только не в живом, бьющемся сердце воина.
-И живу я на земле
доброй
за себя
и за того парня.
Я от тяжести такой
горблюсь.
Но иначе жить нельзя,
если
все зовет меня
его голос,
все звучит во мне
его песня.
Разве не о его боевых друзьях эта песня?
Вася Аргетюк, Сережа Кругляков, Калдаев, Кочмарев…
Тихо, тихо на Дону, Усталый ветер будто прислушивается к тяжелым шагам человека. Идет солдат, человек, защищавший наш город, наш Дон.
А. Реутская