Повесть о мирной жизни
Людка ураганом ворвалась в квартиру и с порога закатила истерику. В коридоре упала на пол, вцепилась в колени Маше, аж поцарапала, тряслась, выла, сквозь слезы и сопли прорывались вопли: «Дети! Вася! Миша!». Маша оледенела. Авария? Сбила машина? Живы? Неужели насмерть? Нет. Взяла себя в руки. Опустилась рядом с Людой, стала выспрашивать — бесполезно, та только зашлась в рыданиях. Маша изо всех сил трясет Людку за плечи, у той зубы заклацали, тогда стала успокаиваться чуть-чуть. «Что случилось? Не ори! Скажи, что случилось?» Наконец, удалось поднять ее и отвести на кухню. Вытерла ей лицо полотенцем. «Просто скажи, что случилось? Они живы?» - «Да». - «В больнице?» - «Нет». - «Что случилось? Ну, говори!» Людка, видимо, выдохлась, потихоньку приходила в себя, тупо сидела, молчала, несколько раз порывалась говорить, но голос не слушался. Потом утерев опухшее лицо, хрипло, выдавливая каждое слово, начала: «Они завербовались на Донбас. Оба. - Опять побежали слезы непрерывным ручьем, но не мешая, она их просто не замечала. - Добровольцами. И Мишка тоже. Мне не говорили ничего до последней минуты. А сейчас попрощались и ушли. Они ушли, понимаешь? На войну. В наше мирное время. А они ушли на войну. На войну, понимаешь? Уже ничего не сделаешь. Они уже уехали. Я не смогла их удержать. Даже Мишку. Он отвернулся от меня и ушел. И Васька. Васька его сбил. Сам оторви да брось и брата за собой утянул».
Горько, безнадежно, тихо заплакала. Маша инстинктивно закрыла лицо руками, как защищаясь, оглушена. Боже, оба ушли, Васька с Мишкой. Как же Людка-то теперь... Дети. Оба... Что же теперь делать? Ничего не сделаешь... Маша не могла ничего придумать, что можно сделать, и что сказать сестре... Остановить? Может, из города не уехали еще, где-то у них есть база? Где они все собираются. «Ну ладно. Успокойся давай. Они оба живы. Не реви, как по покойникам. Грех. Не правильно это. Они живы. Это уже хорошо. Сейчас они целы и невредимы. Надо думать, что делать. Мишку-то куда понесло?! Все мужчиной настоящим торопится быть. Доказать чего-то надо. Эх, мальчишки». - «Васька его гнобил все детство, «маменькин сыночек», «слюнтяй», «ботаник», «не пацан». Вот он и решил, что есть способ доказать брату, что... не хуже. Не остановишь их. Они уже в поезде. Мне сказали перед выходом. Я на полу валялась, я Мишку держала обеими руками, умоляла, Ваську-то бесполезно, а Мишка, думала, пожалеет, останется, нет, руки мне расцепил и «Мама, я должен, прости». А на Ваську и смотреть страшно, он ведь как стальной, что в башку втемяшится — все. Это уж я знаю. А я ведь не знала, что они собираются. А как было знать — взрослые парни, ну, ходят себе где-то, я ведь за ними не слежу».
Бессильно сидят обе, поникнув, Маша понимает, что по телефону и эсэмесками не убедишь вернуться. На войну уехали. На войну. Чувствует вину за то, что у нее дочери. А как сына хотела когда-то, завидовала Людке. Вина чуть-чуть, едва заметно, снижается — у одной дочери муж военный. Всяко может быть, в такой-то ситуации, кто там знает, что будет. Начинает расти тревога. Вот тебе и мирная жизнь. А война-то подкралась. Боже, каково Людке... Сколько лет парней одна тянет... Сколько пережила. Из-за Васьки особенно, поседела вон вся до времени, а оказывается, главное еще впереди. Еще все нервы, все тревоги, все отчаяние... Но ведь возвращаются же оттуда. Не всех же убивают. Боже. О чем я.
Людин голос, монотонный, безжизненный, не «Людкин» совсем, с ее вечным накалом эмоций, вывел из раздумий. Люда говорила и говорила, заполняя пустоту и бездействие, возвращая ту жизнь, когда она еще что-то могла сделать для них, уберечь, защитить, пусть ценой разрушительных для себя усилий: «А ты знаешь, я думаю, что Васька такой жесткий не только от того, что на отца похож, хотя и поэтому тоже, весь ведь в него. Помнишь, Гера какой был? При нем мальчишки шелковые были, я бед не знала. С Герой, правда, тоже нелегко бывало, помнишь ведь его. Не просто, как баран, упрется, а еще и как слон бешеный свое доказывает. Не попадайся тогда ему на пути. Вот Васька с него это и перенял. И помнишь, каким он стал? Такой бешеный, такой мощный мужик, такой хозяин, такой весь главный во всем, и превратился в такого немощного. Страшная метаморфоза. По подростку так ударила. По мозгам ему, по психике. Герочка ведь плакал от боли. Это невозможно себе представить, но это было. Уже наркотики не помогали. Он, конечно, терпел, терпел из последних сил. Но со мной, в самом-самом конце, он уже себя не помнил почти, измотался, измучился. И Васька видел пару раз. Он был просто ошеломлен, не понимал тогда, как такой мужик как отец, который всегда был суровый, учил не ныть, учил быть настоящим парнем, вдруг плачет. И стал таким немощным. Как бы отец стал кем-то другим. Ну не воспринимал его Вася таким. Не мог осознать. У Геры все очень быстро же произошло. Миша маленький был еще, да и другой он, мягкий, добрый. Я Герку так рано потеряла, а сейчас и Вася... Ведь он обязательно на рожон полезет, в самое пекло. Вася... как же он мне тяжело достался. Как раз весь подростковый возраст на меня одну упал. Ты ведь помнишь, что он творил. Я с ним поседела вся. На таблетках жила. Помнишь, школу бросил? Пошел на бензоколонку работать? Ничего не могла с ним поделать. Пригрозил ведь, что из дому уйдет. Да что рассказывать, ты ведь все помнишь. И ты ничего придумать не могла. Да что ты могла придумать, у тебя девочки, умницы, спокойные, да и есть в кого, вы с Глебом оба спокойные. Потом с бандитами связался, избили его, с сотрясом в больнице лежал, потом сам пошел мстить, под уголовку попал. Помнишь? Вот не поверишь, я и ненавижу и боюсь до сих пор этих бандитов, дружков его, но я им и благодарна за то, что не выдали Ваську по малолетству. Пожалели. Чудом ведь не сел. Тогда он испугался. Пошла к директрисе, слушай, не говорила ведь тебе или говорила? Помнишь, вы с Глебом мне на тридцатипятилетие тот сервиз подарили офигенный, Глеб из-за границы привез? Такой, как из царской коллекции? Я ведь им и не попользовалась ни разу, так в коробке и стоял. Не успела. Директриса у нас была простая тетка, хорошая, подарки только очень любила. Вот я ей этот сервиз и отнесла. Не долго у меня простоял. Взяла обратно Ваську без проблем. Да она его и пожалела. Такая добрая была, понимающая. А Вася, помнишь? После всего уже, пришел, в колени уткнулся, как маленький, сам уж выше меня, носом шмыгает у меня в коленках. Сидели с ним и хлюпали в два носа. Испугался. Да и понял он, что чуть до инфаркта меня не довел. Жалел, что натворил. Так и всегда, начудит, а потом раскаивается, в коленки мне утыкается и сопит. Помнишь, как в первый-то раз, тринадцать ему было всего? Первый раз напился, да сильно! Ничего не соображал, схватил топор и на улицу. Помнишь, все вместе бегали, искали его по району? И Аленка с Наташей. А Мишка дома плакал. Боялся и за брата и за то, что он по дури может нас топором зарубить. Так и воображал себе, что Васька меня топором зарубит. Я тогда чуть не свихнулась. Помнишь, где ты его тогда нашла? Уже свалился за помойными баками. Как уж ты туда заглянуть догадалась, не знаю. И домой дотащила. Он ведь уже тогда длинный был. Помню, Аленка бежит ко мне и через двор кричит: «Тетя Люда, мама Васю нашла, уже домой притащила, пойдемте скорей домой, там Миша плачет сильно, боится, что Вася вас зарубил!» Ох... И что потом? Когда проспался, пришел в себя, понял, что натворил, тогда первый раз так — в коленки мне уткнулся: «Мамочка, прости», и даже Мишку сгреб, Мишку даже пожалел. Вот Мишке-то счастье было - брат его пожалел и обнял. Сидели втроем, обнявшись, и ревели. И Мишка такой был удивленный и счастливый — брат его обнял, почувствовал тогда, что любит. Может, одни раз только и было. Привык от брата только тумаки получать да обзывания всякие».
Люда замолчала. Внезапно иссякнувший поток слов образовал тишину, как неожиданно прервавшую путь пропасть. Надо бы мостик перекинуть — сказать что-нибудь, но Маша не могла найти что. Потом уже и не надо было ничего говорить. Они с сестрой как будто сидели на краю пропасти, без желания ее преодолевать. Маша тоже вспоминала. Как жалко ей было сестру. Как бесполезно они обе пытались вразумить Ваську, как сильно Вася был похож на Геру, и ей это было заметно больше, чем самой Люде. От Глеба толку было мало, и в разъездах постоянно, и не горел он желанием племянника воспитывать, да и Вася побаивался Глеба, избегал его. Он как чуял, что идет Глеб, и смывался.
!!! Как же они забыли?! Похоже, и Люда в своих размышлениях дошла до того же, они обе, как по команде, встрепенулись и посмотрели друг на друга с надеждой и озарением. Алеша! Конечно же! И как сразу в голову не пришло? Вася прислушивался только к нему, тянулся к нему, Алеша как бы восполнил то мужское начало, которого Васе так не хватало после смерти отца. Вытаскивая племянника из очередной дикой передряги, Алеша подолгу разговаривал с ним. Только ему и удавалось держать Васю хоть в каких-то рамках, не дать сгинуть в бесконечных подростковых поисках и самоутверждении.
- Алешка!
- Точно. Я идиотка, надо было сразу же звонить. Может, он успел бы их у поезда перехватить.
- Надо срочно с ним связаться. Он хотя бы что-то дельное посоветует. У него сейчас наверняка какие-то связи образовались, может, получится сделать так, чтобы не пустили их в Донбас как-нибудь. Ты давно его видела?
- Давно. Он занят сейчас сильно.
- Он всегда занят. Но в такой ситуации придет. Завтра с утра позвоним ему.
Машу вся эта встряска обессилила. Люда сидела на взводе, сжавшись, как пружина, но и ей надо отдохнуть, не железная. Маша обняла сестру за плечи, заставила приподняться:
- Пойдем, приляжем. С утра позвоним.
- Да не хочу я спать, не могу, не уснуть мне.
- Ну хоть приляжем. Пойдем.
Маша увела сестру в пустующую Аленкину комнату, уложила, сама легла напротив, на диванчик. Люда все же заснула. Лицо ее сохраняло напряженное, страдальческое выражение, глубокая складка между бровей не разгладилась, она стонала и тяжело вздыхала во сне. Под утро уснула и Маша.
__________________________________
Продолжение здесь