Мне пять лет.
Щекастая, неказистая, волосы локонами до поясницы, локти в веснушках. У бабушки – старый дом с резным петухом на крыше, а за ним поле, а за полем лес. В лесу водились змеи, и, когда мы бегали за водой к колодцу вглубь рощи, я подпрыгивала высоко-высоко, чтобы они не достали и не покусали мне лодыжки. Волосы пружинили и прыгали в такт. Бабушка – в косынке, потная, приземистая – смеялась трескуче, раскатисто, и ветер уносил смех к верхушкам деревьев, развешивая его обрывки на ветвях. Было слышно, как вдали проходит поезд.
Лето жаркое, тела смуглые, крыша сарайчика обжигала плечи. А я всё лезла по старой низкой лестнице на горячий шифер, сдувала с него листья, захватывала полные ладошки полусгнивших ягод вместе с осами и смотрела, как сладкая масса копошится и жужжит в руках. А потом лежала и провожала облака, бегущие так быстро и нависшие так низко… Казалось, это я плыву, а они стоят. Ватные фигуры кружились в хороводе, меняясь масками, – и в голове кружились неловкие строки.
“Какое небо голубое,
Какие синие глаза!..
А вот и облако как море.
Вот это чудеса…”
Брат мой был старше меня, так что считать облака ему быстро надоедало. Он брал соседа, Пашку, и уходил на болото. Ну, как уходил – берег начинался прямо напротив калитки, и идти особо было некуда. Но собирались они словно в дальний поход: сапоги до колен, ржавый складной нож, сачок и бутерброды с огурцом. Вышли, спустя шагов семь сбросили всё на землю, да и нырнули в рогоз пугать лягушек. А потом брали соломинки и пытались самых жирных из них надуть; я прибегала и со слезами их отнимала. И тут же отвлекалась на стрекоз: крылья пухлые, как мои пальцы, только красивые и прозрачные.
Ещё у бабушки за двором был старый сарайчик для скотины, где жили пауки в оконных рамах и голуби под крышей. В нём я часто находила бабочек. Они залетали в дверь, пролетали одно помещение, второе, натыкались на мутное окошко с проблеском, летели на свет, а там уже паутина. Мне оставалось лишь с грустью смотреть на бездвижные крылышки. Крылья бабочек – словно тонкие плёнки с перепонками, покрытые пыльцой; стоило до них дотронуться, как пыльца стиралась и прахом оседала на пальцах.
Так и лето: стоит до него дотронуться, дотянуться памятью, как что-то в нём стирается. Прозрачное, как стрекоза, тонкое и хрупкое, как усохшие крылья бабочки… Прошло двадцать других лет – в дорогах от Белого моря до Чёрного, в других стихах и под другими облаками, а я до сих пор вспоминаю об этом давнем, усопшем.
Мне пять лет. Я в деревне у бабушки, за домом поле картошки, пролесок с колодцем и змеями, через дорогу от калитки болото. Шифер под спиной жгучий, в голове первый стих, а липкие пальцы ужалила первая оса. Недалеко от деревни – маленькой, убогой и забытой, домов так на тридцать – железная дорога. Чух, чух, чух-чухх… Слышу, как грохочет и мчится состав за деревьями. Что там прячется, в проржавевших вагонах, что уносится вдаль?
Смех бабушки?
Детство?
Солнечный свет?..
Солнце ушло. Лягушки затихнут совсем скоро. Я убираю последнюю найденную в пыли бабочку за поленницы дров и иду спать. Лето подошло к концу.
Взято с моего личного канала: instagram.com/alina_nelda