Отмечать Новый год – первый после окончания школы - меня пригласил одноклассник Костя. Костя - такой смешной: он прислал официально по почте открытку: «Надя! Приглашаю тебя встретить Новый год в моём семейном кругу…».
Я никогда не видела Костиных родителей, о которых он много рассказывал, папу – бывшего капитана дальнего плавания и маму – биолога, и мне было немного страшно. Утром того странного новогоднего дня, еще в постели, я написала стихотворение о дружбе (о том, что дружба честней любви), чтобы зачитать его на вечеринке.
Я надеялась, что несколько дней диеты дадут, наконец, результат - встала на весы и расстроилась. Мама сказала, в 18 лет полнота естественна и, вообще, еще рано думать о мальчиках. И правда, учиться в 1-ом Меде очень трудно. Папа дружит с Павлом Сергеичем, нашим деканом, и я не хочу, чтобы папа за меня краснел.
Я пришла немного заранее. Костя познакомил меня с папой – он очень галантный полный пожилой мужчина лет 50-ти, и правда, похожий своей бородой и капитанским басом на капитана корабля, и с мамой – она курила на кухне – очень приятная женщина, видимо, всегда прямо говорящая, что думает. Потом, Костя провел меня в тесную комнатке с книжными шкафами, где был накрыт стол и где были другие два гостя - молоденькая еврейка Вера, дальняя родственница, и наш с Костей одноклассник Димка.
Я огляделась – в темноте, при свечах, маленькая комната, казалось, была наполнена духом Нового года - слышался волнующий запах хвои, в углу стояла тёмная ёлка. Маленькая иконка темнела между книг, торчащих из шкафов вкривь и вкось. В полумраке поблёскивали шары на ёлке, засаленные медные подсвечники, граненые бокалы, потемневшие серебряные вилки. В непонятном волнении, я прижалась лбом к холодному окну – из окна лился тусклый зимний свет: белели заснеженные пустые улицы, поблескивали огоньки светофоров и редких машин - новогодняя ночь накануне нового 1982 года была в разгаре.
За моей спиной еврейка Вера уважительно, но настойчиво спорила с Костиным папой. Какой у Веры неприятный резкий голос. «Немецкий шпион, без сомнения: в пломбированном вагоне, на деньги немецкого генштаба…». С тоскливым чувством я догадалась, что они спорили о Революции 1917 года, о большевиках. Они, хоть и спорили, но были согласны в этих нелепой чепухе про Ленина: будто бы тот, кто создал новый строй в нашей стране, гениальный философ – был шпионом (сразу представляешь какого-то скользкого шпика в котелке и в пенсне). Бородатый глава семейства, занимающий своим животом треть комнатки – добродушно и неторопливо внушал что-то басом еле сдерживающейся Вере: «Ведь почти все они: Троцкий, Каменев, Зиновьев! А сам Парвус!?…» Папу у Кости в семье почему-то принято называть по-французски – Pere. (Маму – седую, вечно на кухне с беломориной - Костя зовет – Mere). Как мило, что все в этой семье восхищаются друг другом и не боятся это показать. Когда Pere был не в комнате, Mere сказала о нем – со значением, намекая, что простакам эта мысль может показаться странной: «Он возвысился от классики до Высоцкого». Костя задумчиво и одобрительно кивнул. Пока накрывали на стол, позванивая хрусталем, из магнитофона негромко доносилась мелодекламация неприятным гнусавым голосом. Галич, объяснил мне Костя. Вера посмотрела на меня с нехорошим интересом.
Наконец, расселись: Pere, Mere, Костя, я, Вера и Димка,
Вера была в черном платье и носила свои черные блестящие волосы по-взрослому, в ушах ее сверкали большие серьги. Держалась она надменно, меня не замечала, сидела прямо и смотрелась взрослой, хоть и была моей ровесницей. Димка, сидевший рядом с ней, которого она тоже не замечала, ужасно стеснялся.
Налили шампанского. Я никогда не пила вина, поэтому в ответ на тост Pere «Проводим старый год» я только коснулась бокала. Костя полез под ёлку достал каждому по подарку (мне досталась книга стихи Есенина).
Я раздумала читать свое утреннее стихотворение, вообще я поняла, что тосты и темы за этим столом задает Pere.
Простодушный Димка предложил тост: «Выпьем за то, чтобы не было войны». Все посмотрели на Pere. Толстый Pere, деликатно не указывая на неуместность примитивных тостов, но и уводя от того, чтобы в его доме уровень тостов так опустился, веско развил: «Война, друзья мои, к сожалению, будет. Этого не избежать». Дерзкая Вера только и ждала, чтобы броситься спорить, но седая Mere разрядила созданную Димкой напряженность, сказав: «Выпьем за твою, Костька, чудесную душу». Я зажмурилась и отпила глоток ледяного шампанского.
Тут произошло странное: стул подо мной подскочил, я посмотрела – вместо обычного темного деревянного, на котором я сидела, он стал белый пластмассовый высокий. Это мои колени, что с ними?! Я подняла голову - комната и все вокруг изменилось: вместо тесной комнаты с ночью за окном и с гостями за столом – передо мной была светлая почти пустая комната! С кафельным полом, с мойкой. Огромная светлая кухня! Не было слышно ни звука. Нет – было слышно легкое жужжания. Я была в комнате одна. Нет, не одна – из-за белого шкафчика шагнул грабитель: незнакомый крепкий мужчина в маске. «Хозяйка – обиженным нестрашным голосом сказал грабитель, пальцем стянув маску на подбородок. – Там пилить нужно, это час работы». Пораженная происходящим, я только кивнула. «У вас телефон» - непонятно сказал «грабитель» и, вздохнув, скрылся обратно за шкафчик.
Я перевела дух, но видно, что-то было не в порядке – «грабитель» вынырнул опять и, со словами «У вас телефон звонит», протянул мне жужжавший и елозивший на столе все это время предмет похожий на калькулятор. Автоматически я взяла «калькулятор». Оттуда стал слышен на всю комнату грубый мужской голос с английским акцентом: «Nadya! Nadya!..” Это меня?
Я посмотрела на «калькулятор» внимательнее – на зеленом фоне в кружочке было фото негра с копной завитых волос и прочитала подпись; «Рами». «Yes! Yes! This is Ramy…” раздалось из «калькулятора». И голос стал что-то говорить по-английски, от волнения я почти ничего не понимала. И тут я стала, как будто просыпаться. Ах, это же Рами, мой ужасный и прекрасный Рами. Я вспомнила, что я сижу на своей кухне, жду, пока электрик починит светильник над раковиной. Маска у электрика - потому что сейчас коронавирус. Сейчас 2021 год, мне 56 лет (Господи, как же я растолстела!), я работаю зубным врачом, у меня взрослые сын и дочь, я живу одна. А это мой мобильник. И по нему Рами продолжал гундосым негритянским басом звать меня...
Рами – был негром из ЮАР. Он был исполинского роста, красавцем, с огромной копной дрэдов, которые я до этого видела в жизни только издалека. Мы познакомились в метро пару месяцев назад – он был такой веселый, красивый и безопасный, что я дала ему телефон. В первое же наше свидание он совершенно меня очаровал и, когда он объяснил, что из хостела его выселили за неуплату (он вот-вот получит деньги), я разрешила ему переночевать у меня. Тут обнаружились что у него изящные тонкие удлиненные лодыжки и запястья. Необычной деталью телосложения мускулистого Рами были неожиданные отвратительные складки жира на боках – очевидно результат перекатной жизни и фастфудной еды. Всё у Рами было шоколадного цвета. Ему был 31 год.
Устройство жизни Рами было такое: сын пастора, он жил независимо от своих южноафриканских родственников, был беден и мотался по миру, не брезгуя быть на содержании у своих любовниц и любовников. Зарабатывал он, давая онлайновые уроки английского.
У Рами были привлекательные стороны: красота, искренность, живой ум, интерес ко мне и к русской жизни. Так, в первый же вечер, когда мы немного покурили траву, которую принес Рами, он уселся голый на мою кровать и потребовал показать мои старые черно-белые фото – с молодыми родителями, с воевавшим дедушкой.
Несмотря на всё это, меня с самого начала не оставляло тревожное чувство.
Первый раз я почувствовала неясную тревогу от того, что в русскую зиму Рами явился на свидание в кофте и кроссовках. Тревожным казалось всё: что у него не было телефона (он звонил с планшета), что он сразу напросился ночевать у меня, что он, желая покормить меня по-африкански, как дитя природы, не знающее гигиены, заляпал жиром мою кухню, что он, видимо, был начинающим алкоголиком. И правда, очень быстро я стала тяготиться нашими отношениями. Всё сильнее мне становилась неприятна та решительность, с которой он просил у меня деньги. Так что, когда Рами, наконец, улетел в Йоханнесбург, я почувствовала облегчение, и прощание по вотсаппу было нежным.
Я прислушалась к его голосу. Первые его слова, сказанные пугающе строгим тоном, бросили меня в жар: «Honey, мне нужно с тобой серьезно поговорить…». Сразу мелькнула мысль о просьбе новых денег. То, что он сказал дальше, раздавило меня: ключевой медицинский термин «HIV positive» не нуждался в переводе. С пылающей головой, парализованная страхом, я не знала, что сказать. Вдруг эта далекая болезнь - болезнь из другой вселенной, болезнь африканцев, гомиков и Фредди Меркури - стала так убедительно близка. Всё мгновенно сообразилось в моей разгоряченной голове: я была любовницей непутевого бисексуального африканца. Кто носитель, если не он, кому заразиться, если не мне.
«Да что вы грустная такая!?» прозвучало из реальности. Электрик добродушно смотрел на меня - согнувшуюся на стуле, трущую голову. Он получил с меня сколько хотел и был в хорошем настроении. Я с трудом удержалась, чтобы не заплакать и не рассказать ему про мою беду. Я сделала глоток из принесенного электриком бокала.
Вдруг в глазах моих потемнело. «Что это вы налили!» крикнула я и увидела, как все за столом ко мне обернулись. Еврейка Вера пронзила меня долгим строгим взглядом.
Седая Mere холодно сказала: «Это шампанское». Пламя свечей на столе дернулось, пахнуло запахом хвои. Я поняла, что прервала ход монолога толстого Pere. Пораженная только что пережитым, я слушала его не в силах вымолвить ни звука. Я всё помнила: видимо, я только что заглянула в будущее. Рами существует? в каком времени? Неужели правда, то что сказал Рами?
Толстый Pere, как ни в чем не бывало, неторопливо продолжал: «Ядерная война, к сожалению, будет». Я чуть не засмеялась: он произнес эту глупость с такой смешной внушительностью. Pere уже не казался мне старым капитаном, а просто очень толстым мужчиной с глупым апломбом. «Это единственный способ для большевиков сохранить власть. А власть они не отдадут» - торжественно заключил Pere.
В безопасности ли я, если я нахожусь в прошлом - где Рами еще не родился - сижу и слушаю толстяка-диссидента, важно рассуждающего о большевиках у власти? Кажется, вирус не может преодолеть время и смерть мне не угрожает.
Я пропустила, как разговор перешёл на Ленина. Вера весело, с вызовом бросила Pere – разговор давно перешёл в пикировку их двоих: «Ленин!? Меня не интересуют политические авантюристы!». Кажется, споря о Ленине, Вера кокетничала с толстяком. Pere подхватил: «Я не понимаю, откуда такая взрослая мысль!» - толстяк умудрялся флиртовать с Верой, не выходить из образа отца семейства. С игривостью слона Pere продолжил: «А когда я чего-то не понимаю, меня это пугает».
Я спасена, конечно, я в полной безопасности. Клянусь, я теперь буду очень осторожна, не хочу пережить такой страх еще раз. На глазах изумленной компании за столом, я налила и выпила один за другим два полных бокала шампанского. И еще чокнулась с растерявшимся Pere: «За жизнь!»
Закружилась голова, важное и неважное, медленное и быстрое - смешно поменялись местами, Я поймала на себе презрительный, но на самом деле любопытный взгляд еврейской девочки. И когда Костя повёл нас по каким-то коридорам чокаться с соседями и среди веселой неразберихи всё удивленно смотрел на меня, я вдруг вспомнила, что именно за него я вышла замуж, и именно он погиб от шальной пули в 93-м у Белого дома оставив меня вдовой.