На востоке забрезжила заря, небо медленно просветляется. Сначала наступают утренние сумерки, потом высвечиваются степные просторы, серебрится Дон и под всполошенные крики кочетов и ленивую брехню дворняг пробуждается казачья станица. На базах забеспокоилась худоба, хрипят кони, предчувствуя расставание и дальнюю дорогу. Это в тех дворах, где казачьи семьи встали ещё до зари, где в куренях идут приготовления к проводам молодого казака на почётную царскую службу.
В курень служивого, стоящий на высоком увале над рекой, заходят друзья и близкие родственники. Накануне вечером в храме Божьем священник отслужил молебен, а сейчас молодой казак усердно молясь на образа, кладет земные поклоны. Одет он в хлопчатобумажную гимнастёрку с пристяжными погонами , в шароварах серо-синего цвета с красными лампасами, в сапогах и при полной походной справе, защитного цвета фуражка с кокардой лежит рядом на столе.
Наконец служивый закончил молиться. Его отец, в казачьей справе и при наградах за былые походы, снимает икону и, благославляя ею, напутствует молодого казака:
– От икона святая, дорогой сын, помни Бога, не забывай его заповедей, служи царю верой и правдой и слушайся своих начальников. Помни родителей своих и не забывай, что они вспоили и вскормили тебя на службу царскую… Вот тебе благословение от меня и от твоей родительницы и знай, что с верой в Бога и Его Пречистую Матерь тебе не будут страшны ни вражеские пули, ни копья, ни мечи. Послужи Матушке-Россеи, как и деды, и отцы твои служили.
Молодой казак целует икону, а потом кланяется в ноги отцу и матери, деду с бабушкой, дядьям и теткам, говоря:
– Простите меня, родной батюшка!
– Простите меня, родная матушка!
– Простите все родные!
Потом обнимает, целует жену и маленького сына:
– Прости милая жена! Жди меня! Бог даст, вернусь!
Казачки всхлипывают, но казаки торжественно молчат, ведь пожилые сами испытывали те же чувства, а молодые испытают в скором времени.
Первым из куреня на баз выходит служивый, за ним родители, жена с сынишкой, родственники, друзья. Казак грустным взором окидывает родной двор, сад и все, что дорого и мило ему, и что так связано с его детством и юностью. Пока он мысленно прощается с родовым гнездом, седлают его коня. Потом его младший братишка выносит за распахнутые ворота пику, один из друзей выводит коня, снаряженного в полную походную сбрую. Все выходят за ворота. Рядом с казаком идут отец, мать, жена с ребенком на руках и родственники, за ними народ.
Шествие направляется вдоль улицы за станицу.
У станичных ворот, откуда должны выходить казаки на шлях, собирается народ, одетый по-праздничному. Казаки в форменной военной одежде, без погон, но с заслуженными наградами за былые кампании. Старики при той же справе, но либо в башмаках из грубой кожи на толстой подошве, либо в чевяках – низкой кожаной обуви без твёрдого задника, и в шерстяных чулках собственного изготовления. Женщины в нарядных платьях с обтягивающими кофтами и буфами.
Толпы народа собрались провожать служивых. Все соединяются и идут вместе. Пройдя около версты, делают привал. Появляется вино и начинается угощение. Песни не умолкают. Казаки пьют мало и глядят как-то сосредоточенно с сознанием важности минуты и своего долга. Через час-два настает последнее прощание. Служивые снимают со стремян колпачки и наливают в них грамм по десять вина. Пьют стременную. Слышен плачь их жен, детей и матерей. Вот жена подала мужу ребенка, а он посадил его в седло… Сама же она обвила руками шею коня, плачет, «жалится» и молит коника принести назад её милого друга.
Громко несется песня над безбрежной степью, уже проснувшейся, а вдали блестит широкий, привольный Дон, заросший мелким лесом и подернутыми дымкой берегами. Казаки уже на конях; кони рвутся, бьют копытами землю и грызут удила.
Последняя минута. Казаки снимают шапки, кланяются и крестятся… дробно застучали копыта, блеснули на солнце пики, и всё исчезло вдали. Только ещё долго оседает пыль, поднятая конскими копытами на вековом шляхе.
Медленно расходиться народ по своим дворам.