Первая смерть близкого человека. 1980-й год. 17 июля умерла бабушка – мамина мама, Антонина Григорьевна Флягина.
А я в то лето проходил педагогическую практику – работал вожатым в пионерском лагере имени Максима Горького на Козловых горах, под Костромой. Начальница лагеря разрешила взять выходной «по семейным обстоятельствам», и я отправился в Диево-Городище, сначала на «Ракете» по Волге до Ярославля, потом автобусом в село.
Бабушкин дом на самом краю села. Деревянный забор, калитка, у калитки люди. Приехала родня, собрались все соседи – ближние, дальние. Бабушка много лет отработала председателем сельпо, ни разу не воспользовавшись теми возможностями, что давало это хлебное место – личный выбор, который определялся совестью и воспитанием. Когда мы шли с ней по сельской улице, здоровался каждый встречный. Антонину Григорьевну уважали не показно, по-деревенски сдержанно, не за то, что была начальником - за участие к людям, за природную совестливость.
Последние месяцы бабушка продержалась на уколах морфия – боли были невыносимые, опухоль выедала её медленно, словно мстила за первое своё поражение: в конце шестидесятых бабушке сделали операцию, казалось, успешную. Прошло десять лет – и метастазы пошли по телу, убивая волю, угашая сознание. Бабушка умирала дома - и гроб поставили в большой комнате, завесили тёмными платками зеркала. Такие же платки на женщинах, чёрные юбки, чёрные кофты. За платками, за чёрными женщинами не вижу бабушки, только красную обивку гроба. Меня подталкивают в спину: «Пойди, милый, подойди». Какая-то старая женщина лежит в гробу, щёки провалились, тени возле век, поджаты губы, только нос возвышается надо всем лицом, изменив пропорции, обезобразив облик. Зачем её здесь положили – с этим, словно в насмешку, преувеличенным носом? Нужно прикрыть гроб крышкой, красной крышкой, но крышка важно стоит у крыльца, оповещая всех, что в доме покойник.
Духовой оркестр ждёт, когда вынесут гроб и можно будет заполнить оставшуюся после бабушки пустоту надрывной и заигранной музыкой. В ожидании этой минуты музыканты уже приложились к водочке – кто-то из родственников вынес бутылку, стаканы, закусь. Младший мамин брат, дядя Боря предупреждает: «Больше не наливать…» - и вдруг удивлённо улыбается, точно, сам того не желая, обнаружил что-то смешное, то ли в музыкальных инструментах, то ли в затянувшемся ожидании выноса: «А то ещё рванут «Не кочегары мы, не плотники» вместо Шопена».
(Несколько лет спустя дядя Боря научит меня похмеляться: я приеду в Городище, в дом, который перейдёт дяде по наследству, мы, не спеша, выпьем, а утром пойдём в магазин за хлебом, а заодно и портвейном, зайдя за угол, дядя сорвёт пробку: «Поправься-ка», первый короткий глоток – и всё тело соглашается его продлить, получив облегчение и аусвайс на небо.)
Гроб несли на руках до кладбища у церкви Иконы Смоленской Божией Матери – расстояние немалое, почти через всё село. На сельских кладбищах могилы жмутся друг к другу, точно сироты в грозу; проносить нового покойника между металлическими, крашеными серебрянкой оградами - мука мученическая, живым приходится тесниться, уплотняться, искать себе хоть пол-места, лишь бы ногу куда-то поставить. И только вырытая могила невозмутимо уверена, что без неё ничего не произойдёт, не свершится, что она получит своё приношение.
Слова, слёзы, слова, венки, цветы, платки и лысины, белая стена церкви, красный гроб в могиле, земля, лапник, кресты над бабушкиными соседями, которых положили сюда – кого годом раньше, кого сразу после войны. Через четырнадцать лет на том же кладбище ляжет средняя дочь бабушки, тётя Аля, через двадцать восемь лет, почти день в день, дядя Боря, умрут и многие родственники – земля упокоит, возьмёт себе, укроет, а деревья защитят от ветра и солнца.