Однажды человек с неприятной наружностью шёл по дороге. Он увидел зеркало, лежащее на пути, и с удивлением поднял его: «Что это такое?»
И тут он увидел безобразное лицо в зеркале. «Ты не нравишься мне. Теперь мне понятно, почему тебя выбросили: никто не любит тебя».
Вот уже полчаса тру это зеркало. Сначала тряпкой, сухой, чтобы пыль собрать. Потом влажной, с каплей средства — разводы вывести. А теперь снова сухой, натираю до блеска, до скрипа. И всё смотрю...
Смотрю на свои руки, которые двигаются по стеклу. Они такие же, как всегда, и в то же время другие. Кожа на костяшках стала тоньше, проступают вены, которых раньше не было видно. А в зеркале, которое я протираю, всё это умножается, отражается, возвращается ко мне.
Помню, в детстве я воспринимала одну пословицу совсем просто. На зеркало неча пенять, коли рожа крива. Смешно даже: стоишь перед зеркалом, корчишь рожу, а на зеркало обижаешься? Глупость. Зеркало честное. Оно не умеет льстить, оно просто показывает то, что есть. Как мама говорила: «Не нравится — отвернись или лицо умой».
А теперь, знаете, я думаю иначе. Я тру это зеркало, вижу в нём женщину с серебристыми нитями в волосах, с сеточкой морщин у глаз, и понимаю, что пословица эта вовсе не про нос картошкой или кривой рот. Она про другое. Про то, как легко обвинить отражение. Как легко сказать: «Жизнь не удалась», «Люди злые», «Времена не те». Смотришь в это большое стекло, а видишь не себя, а свои обиды, свои страхи, свою усталость. И кажется, что это мир такой — кривой, несправедливый, тусклый.
А ведь мир — он как стекло. Вот это, которое я сейчас до блеска навожу. Если на нём пыль, если оно в разводах и потёках, то и свет сквозь него проходит мутный, и отражение в нём — гадкое, искажённое. А протрёшь — и комната светлее становится, и лицо в нём будто бы добрее.
Коэльо писал, что мир — зеркало, и видишь ты в нём только то, что носишь в себе. Нахмуришься — и он тебе волком глянет. Улыбнёшься — и он, глядишь, заискрится. Теккерей тот же, в своей «Ярмарке тщеславия», тоже об этом.
А ещё ведь есть один мультик, старый, добрый. Про Крошку Енота. Там тоже всё вертится вокруг этого — вокруг отражения. Помните? Мама посылает его за осокой, а он боится Того, Кто сидит в пруду. И палка не помогает, и камень. А секрет-то простой: улыбнуться надо. Не драться с отражением, не кидаться на него, а просто взять и улыбнуться. И тогда Тот, Кто в пруду, тоже улыбнётся.
Я сейчас тру это зеркало и думаю: а ведь я всю жизнь, как тот Крошка Енот, ходила с палкой наперевес. То на мужа обижусь — а он, глядишь, просто устал на работе. То на дочь — а она всего лишь своей жизнью живёт. То на начальницу — а у неё своих забот полон рот. И всё казалось, что мир — это тот самый пруд, где сидит кто-то страшный и зубастый. А он, оказывается, просто ждал, когда я улыбнусь.
Мы вечно ищем, на кого бы пенять, а зеркало... оно ж молчаливое. Стоит себе в прихожей, ждёт. Или кто-то в пруду сидит, ждёт.
Вот я сейчас тру зеркало, а сама себя разглядываю. И думаю: а что я туда, в эту глубину, отправляю? Что он мне, день сегодняшний, отразит? Усталость? Обиду на то, что молодость ушла? Или всё-таки тот свет, который внутри ещё теплится? Тот, который от хорошей книги, от утреннего солнца за окном, от внезапного звонка старого друга?
Говорят, в предпенсионном возрасте мудрость приходит. Мудрость — это, наверное, и есть умение вовремя улыбнуться. Не лицо менять — с лицом что уж теперь, оно всю жизнь со мной, родное, всякое, но моё. А вспомнить про Крошку Енота. Про то, что тот, кто тебе скалится из темноты, может стать другом, если ты первый не испугаешься и не стукнешь его палкой...
Вот, кажется, зеркало готово. Ни пылинки. Смотрю на себя и... ну да, женщина как женщина. Уставшая немного. Но глаза вроде живые. И за окном, между прочим, солнце показалось, и в зеркале теперь его зайчик пляшет.
Пойду чайник поставлю. А по дороге попробую улыбнуться. Просто так. Себе. Тому, кто в зеркале. Авось и день добрее будет.