Во времена Александра II инженеров уважали, но и требовали с них строго: тот, кто построил мост, должен был стоять под ним во время прохождения первого поезда. Рухнет мост — инженеру конец.
— Брэдбери говорил, все люди — механизмы радости.
— Из какого века?
— Двадцатый.
— Снова был в будущем? А если бы в пустоту?
— В будущем нет пустот, Анна. Пустоты — только под мостами…
— Когда назначили испытания?
— Послезавтра. Спи...
Анна тушит лампу, сбрасывает платье и ложится рядом. В свете масляных фонарей вспыхивает и гаснет серебристая кисть халата.
***
Когда он просыпается, к стенам липнут сумерки.
В последние недели стройки спать приходилось два-три часа, и теперь, когда мост готов, Альберт спит по двенадцать, шестнадцать, восемнадцать часов — целыми сутками. Анна не уходит: сидит рядом, вяжет при свете стеклянной, привезённой из Петербурга лампы. В пять вечера отлучается в лавку, и Альберт просыпается от густого хлебного аромата. Он любит ржаные поджаристые булки, она — багеты с цукатами и изюмом; но в средневековом Париже таких не пекут, и она лакомится простыми лепёшками. Иногда печёт хлеб сама, но в последнее время забросила хозяйство, горшки и миски кривой башней нависают над облупленной печью. Если прищуриться, паутина над ней напоминает часовую башню Вестминстерского дворца. Анна усмехается совпадению: Огастес Пьюджин всегда был архитектурным кумиром Альберта.
— Познакомься с ним, — не раз предлагала она мужу. — Не обязательно говорить, что ты из будущего.
— Потом, — отмахивался Альберт, целовал её и возвращался к своим чертежам.
***
— Я достала для тебя кое-что, — говорит Анна, явившись с последним ударом полуночи. Снимает шляпку, скользит взглядом по панели кабины, отмечая жёлтый огонёк — вечером снова забыли обнулить. Дёргает рычаг, смотрит, как минуты юркой ящеркой убегают в прошлое. — Чудодейственная вещица. Секрет японских военных.
Альберт, не отрываясь от бумаг, взмахивает рукой, разбрызгивая с автоматического пера капли чернил.
— Психостимулятор, — продолжает Анна. — Ты слишком много работаешь, мало спишь. Нужно взбодриться.
Альберт поднимается, покачиваясь. Молча берёт флакончик и кидает за окно. В ту пору с улицы уже рвётся весна, и ливни сирени занавешивают кабинет лучше всяких штор.
— Зачем, Анна? Не нужно. Что мне теперь нужно — так это ясный ум и терпенье, терпенье… Как стальной трос — вот такое!
Он обхватывает осиную талию Анны; она тихо смеётся.
***
Угол кабинета отгорожен портьерой. Испытания послезавтра, и тянуть больше нельзя — Анна входит туда, словно в Каменный театр на Театральной площади: с трепетом, прибрав волосы, оправив платье. Внутри пахнет олифой и разогретым железом.
Нижней площадкой кабина врастает в пол, куполом упирается в дощатый некрашеный потолок. Стёкла поблёскивают в темноте; в глубине мелькают быстрые голубые искры.
Анна кладёт руку на резиновую рукоятку, нажимает, и дверца плавно отходит. Кабина вибрирует — на этой неделе Альберт перегрузил её путешествиями. В среду он за день побывал на солеваренном заводе восемнадцатого века, а после — в Египте эпохи Гиксосов: пытался усовершенствовать градирни по принципу полого деревянного колеса. Разлёт во времени почти четыре тысячи лет, кабина трещала и лязгала, Анна всю ночь просидела рядом с кисточкой и плошкой масла: смазывала сочленения, протирала стёкла, кнопки и рычажки; как лоб у больного ребёнка. И радовалась, что Альберту всё ещё не удалось проложить путь в будущее. Только спонтанные вспышки, только рискованные вылазки в пустоту.
«В будущем нет пустот, Анна». Она вздрагивает — до того явственно слышится голос мужа.
Сегодня кабина сдержанна; вибрация успокаивается от лёгкого касания. «Чувствует», — думает Анна, заходя внутрь. Тепло от прежнего перемещения ещё не улеглось, а в щёлке между панелей застряла соломинка луговой овсяницы. Анна переламывает её, трёт в пальцах.
Кнопок она касается, словно клавиш. Маршрут известный: триста лет вперёд от Парижа, двадцать назад — от Петербурга. Кнопки звучат высокими нотами, немелодично и вздорно. Анна терпит секунду стискивающей виски боли — и открывает глаза уже в другом времени.
Над ней мартовское небо, звон капели и пронизывающий ветер. Анна ёжится в шерстяном платье, приподнимает подол, чтобы не намок в снегу. Перепрыгивая с одного сухого пятачка на другой, добирается до двухэтажного коттеджа грязно-рыжего кирпича.
Стук — и гремящая какофония из-за двери: лай, детский смех, треск и грохот. Она горько улыбается, привычно размышляя: может ли быть такой дом у них с Альбертом? Или навсегда — только квартира в переулках средневекового Парижа, обставленная по моде императорского Петербурга?..
Дверь оранжевого дома распахивается. На пороге — старый архитектор в кожаной жилетке с брошью в виде скрюченной щуки. Он подслеповато щурится, пытается выставить Анну, не слушая объяснений, но эта история слишком знакома, чтобы отступать. Она проскальзывает внутрь, кивает супруге Ивана Ивановича и вынимает зелёный томик величиной с ладонь. Протягивает том архитектору и уже даже не замечает, как вспыхивают его глаза: приелось за столько-то лет.
Дрожащими руками Иван Иванович запирает дверь. Срывающимся голосом спрашивает:
— От кого вы?
Из столовой, как и всегда, восхитительно тянет жареной рыбой; но сегодня во рту горько, в горле — горячий ком, и рыбный аромат вызывает лишь тошноту.
— Имею честь передать расчёты Устада Ахмада Лахаури.
Это имя выверено временем: Анна перепробовала десятки других архитекторов, но Иван Иванович попался только на создателя Тадж-Махала. Тень величия скрыла даже то, что Лахаури жил гораздо позже и Анна никак не могла передать от него какую-либо посылку…
— Кем вы у него работаете? Чертёжница? Переписчица?
Анна вздрагивает: ни разу в прежние её приходы он не задавал такого вопроса. Но принуждает себя улыбнуться.
— Чертёжницей.
Мысли мечутся, как искры по проводам: в чём дело? Что сбилось? Почему он ведёт себя иначе, чем прежде?
А ещё — и вправду, кем она работает? Нигде не устроена, хозяйство в Петербурге брошено на Марусю, детей у них нет. Кем же она у него работает? В какой-то книге Анна читала, что есть такая профессия — жена лётчика. Ну а она — жена инженера...
— Что вы хотите взамен? — Старик-архитектор вскидывает глаза от содержания, смотрит на Анну полную секунду и снова углубляется в зелёный том.
Анна подаёт ему папку с чертежами готового моста.
— Проверить, выстоит ли.
Внутри привычно натягиваются тонкие нити; пока Иван Иванович сидит, запершись в кабинете, его супруга уводит Анну в диванную. Чай кажется кислым, беседой закладывает уши, от пряных, пыльных запахов кружится голова.
Иван Иванович возвращается через час. Анна ждёт привычного кивка, ухмылки и завистливо-уважительного «Крепкая работа!» Но слышит только кряхтение и старческий кашель.
— Поездом будут проверять?
— Конечно.
— Не пускай своего начальника.
Ниточки обрываются.
— Не выдержит?
— Да может и выдержит, — скрипит старик, толкая ей в руки папку. — В интервал доверия попадает. Но близко к краю. Кто-то пустил бы, я бы — никогда.
На негнущихся ногах Анна выходит в мартовский холод, вытаскивает деревянную коробку. Вынимает обратный ключ — стеклянный шар размером с грецкий орех. Сдавливает, глотая слёзы, и под хруст стекла уносится в средневековый Париж.
***
Квартира встречает её духотой и сумраком. Анна прислушивается: в глубине комнат стучит машинка, под окном трещат подносами вечерние коробейники.
— Альберт? — зовёт она, скидывая промокшие туфли. Шлёпает босиком по паркету, позабывшему, что такое мастика, отводит ситцевую занавеску, заменившую выломанную дверь, заглядывает в кабинет.
Муж сидит за печатной машинкой; каретка добегает до конца строчки и весело звенит. Он поднимает голову, потягивается и раскидывает в стороны руки:
— Здравствуй, путешественница.
Анна хмурится, уворачиваясь от его рук.
— Опять? — кривится Альберт, когда жена протягивает ему папку с расчётами. — Зачем?
— Посмотри, — непримиримо просит она.
Альберт вздыхает, но покорно достаёт заляпанные чернилами схемы. Шарит вокруг в поисках очков, усаживается за второй стол — чертёжный, громадный, как взлётное поле.
Анна замирает; они женаты девятнадцать лет, но она никогда не сумеет смотреть на это спокойно.
Пальцы, зажавшие карандаш, летают над клавишами вычислителей, над рычажками расчётных машин/ Альберт похож на идеальный механизм, на механического насекомое, собранное искусным мастером из серебряных спиц.
В такие минуты Анне не отогнать восхищения — и страха. Ей кажется, муж вот-вот расправит металлические крылья и уплывёт от неё в звенящие небеса, полные цифр, шифров и чертежей. Но Альберт не улетает. Он откидывается в кресле, поднимает руки над бумагами, словно говоря: всё! — и оборачивается.
— Ну? — Анна выпускает на волю страх, и он затапливает её с головой. — Ну?!
— Всё в порядке, — с улыбкой говорит Альберт. — Тебе не о чём тревожиться.
Она опускается в кресло, горбится и подпирает лоб рукой. Так бывает всегда, когда муж заканчивает работу и проверяет устойчивость по расчётным схемам. «Половина победы», называет это Анна. «Твоё спокойствие», — говорит Альберт.
И всё-таки — старый архитектор никогда прежде не говорил «Близко к краю».
Весь следующий день ей не сидится, не шьётся, не вяжется. Тыква пригорает, мясо не пропекается, Анна бросает горшки и убегает на балкон: думать, курить, ждать мужа.
Испытания завтра. Анна бросает взгляд на панель кабины — настроено на Петербург, а в бархатном гнёздышке на банкетке у стены — коробка с пригоршней стеклянных орехов, ключей на возвращение в Париж.
Сама она не бывала в Петербурге уже давно; муж говорит, что прячет в Париже кабину, но порой кажется, что он прячет её, Анну — в глуши между лоз винограда и сирени, требуя обнулять каждый прожитый в прошлом день.
Из каждой поездки он неизменно привозит гостинцы. Анна вспоминает расписные табакерки, пузырьки с духами, кружевные митенки; грудь сдавливают тревога и нежность. Кольца дыма плывут над холодными зимними виноградниками, скрючившими свои лозы, словно пальцы дряхлых ведьм.
Утром она снова курит на балконе. Порыв ветра бросает в лицо горсть ржавых капель, обрушивается на ветку у самого балкона. Ветка ломается беззвучно, только по земле катится с противным шорохом, будто кошка дерёт когтями сукно.
«Можно сломать кабину», — вдруг думает Анна, и мысль поражает её своей простотой и крамольностью.
Сломать кабину — и Альберт не попадёт в Петербург. Сломать кабину — и они больше никогда не уедут из этого зловонного Парижа, полного призраков, кладбищ и суеверий. Останутся навсегда в оплетённой лозами квартирке, в доме, зажатом между пекарней и фонарной мастерской.
Она не даёт себе времени сомневаться. Тушит трубку, стряхивает пепел прямо в ведьминский виноградник и бежит в кабинет. Застывает на пороге: в углу скинуты сапоги. Значит, муж вернулся. Прижимает руку к груди, чтобы унять колотящееся сердце.
Альберт спит на скрипучем кожаном диване, накрывшись с головой пледом из овчины; он не шевелится, не храпит, и можно подумать, что под пледом — неживой манекен. Анна крадётся к кабине, отводит портьеру. Стёкла раздвинуты — видимо, муж оставил проветриться. Она ныряет внутрь и мягко задвигает дверь. Её обволакивает темнота; приходится выждать несколько минут, прежде чем склониться над кнопочной панелью.
В решающий миг рука замирает, но лишь на секунду; пальцы уверенно перебегают от одной клавиши к другой, с нужными интервалами касаются мелких матовых кнопок. В первый вечер в средневековом Париже — после того, как Альберт уничтожил кабину, собранную в Петербурге, и забрал оттуда все ключи, — он заставил её вызубрить «Код невозврата». На случай, если кто-то обнаружит кабину в его отсутствие.
Завершив комбинацию, Анна чувствует, как ломит запястья. По телу разливается усталость — вязкая кофейная жижа, тёмный влажный песок на весенних пляжах. Но облегчения почему-то нет. Мир словно готовит сюрприз, намекнуть о котором можно только молчанием.
Молчанием.
«Оно кажется таким резким от того, что смолкло жужжание кабины», — соображает Анна. Жужжание, которое было фоном и лейтмотивом их жизни в последние девятнадцать лет.
Она выходит в комнату и смотрит на мужа. Альберт спит в той же позе. Ей кажется, что плед ритмично вздымается и опадает от его дыхания, но это обман. Приглядевшись, она видит: овчина неподвижна.
«Может быть, он проснулся и просто лежит», — проносится в голове. Её ошпаривает мысль: что, если он всё слышал? И что она скажет ему — зачем сломала кабину?
Но если он всё слышал — почему не остановил?
— Альберт? — неуверенно зовёт Анна, и голос звучит высоко и испуганно. — Альберт?
Ответа нет. Трепеща, она подходит к дивану и заносит руку, чтобы сдёрнуть плед. Секунды мелькают быстро, как голубые молнии внутри калёных стёкол работающей кабины.
Плед летит в сторону, и жена инженера не может сдержать вскрик. На диване — несколько крупных свёртков, и выложены они так удачно, что напоминают человеческую фигуру. Дрожащими руками Анна разматывает громоздкий узел. В ладони стекает холодная материя цвета молодой листвы; в свёртке оказываются платье и перчатки. Во втором тюрбане амазонка: светло-сиреневый, как сумерки, жакет и юбка до пола. В остальных свёртках снова одежда: белоснежные блузки, плащи, шифоновые шарфы.
Анна перебирает груды тряпок и добирается до записки, спрятанной среди атласа и мехов.
«Пишу на случай, если найдёшь это до моего возвращения. Как ты могла догадаться, я в Петербурге. Тебе нечего тревожиться, раз всё проверил твой любимый Иван Иванович. Испытания перенесли: поезд поедет в обед, так что к вечеру буду с тобой. А чтобы ты не грустила, ещё в прошлый раз накупил тебе тряпочек. Очень надеюсь, придётся тебе по вкусу. К вечеру буду!»
Анна отрывается от письма и смотрит в стену. Над диваном — копия её любимой «Всадницы» Брюллова. За кронами клубится смутная синева, но Анна видит синеву другую — петербургскую. Сейчас там ранняя весна, но небо не в синь, а в серебро, и силуэт построенного мужем моста похож на острые кости чудовища.
Анна как наяву видит под мостом две крошечные точки — главный инженер и его помощник. Издалека, разрывая прозрачный пар над рекой, свистит поезд. Он летит, словно воет зверь; Анна затыкает уши.
Когда поезд наползает брюхом на мост, она закрывает глаза и падает на колени, зарываясь ладонями в гору тряпья. Грохот колёс длится и длится, он сотрясает всё её нутро.
Наконец гул стихает.
Тишина.
Ни свиста, ни крика. Значит, мост выдержал. Всё хорошо...
Страх медленно отпускает Анну из цепких когтей. На секунду она успевает забыть, что кабина больше не работает. Секунду думает: надо встать, прибрать комнаты к приходу мужа, приготовить для Альберта что-то домашнее...
Но взгляд упирается в умолкшие, тёмные стёкла, и она вспоминает, что муж не вернётся. Мост выдержал, и Альберт жив. Но теперь он навсегда в Петербурге, а она заперта в Париже, за двести восемьдесят лет до его рождения. Ей не починить кабину — никогда.
Анна запускает длинные белые пальцы в волосы. Кажется, кто-то предупреждал её: так и будет. Ты помогаешь ему создать величайший шедевр — а затем губишь своими руками. Кто-то предупреждал её: так и бывает с жёнами инженеров.