Иду с работы, день хороший, снег сверкает, бабушки на лавочке доброжелательно так поздоровались, офицер какой-то у подъезда стоит, я машинально так военную форму отмечаю и мельком – взглядом по лицу – и, Господи!!! – как вспышкой глаза обожгло – он! Тот самый, который вчера… И зачем он в военную форму вырядился? Для конспирации… Меня выслеживает. Почему же вчера не убил? Не хочет в квартире. Выследит и убьёт в каком-нибудь глухом месте. Я ведь и поздно вечером хожу. Ноги как ватные, подгибаются, мимо него надо пройти, я глаза опускаю, а они, как магнитом, - к его лицу. И по его взгляду вижу: тоже узнал. Я в подъезд зашла, дверь не закрываю, если что, буду кричать, бабушки услышат, долго-долго так с почтовым ящиком возилась, потом прислушалась: вроде не идёт никто. В лифт вошла, на кнопку нажала, двери уже почти сомкнулись, вдруг топот, и в последнюю минуту кто-то в щель пальцы просовывает, протискивается в лифт. Он. Я ещё пыталась пролепетать что-то, но он меня отодвинул и на кнопку шестнадцатого этажа нажал. Тут я подумала, что ему не придется меня убивать, я умру сейчас сама от разрыва сердца. Он стоит ко мне спиной, и рук его не видно. Может, в руках у него пистолет, а может, он меня задушит, а может, он не зря меня на шестнадцатый этаж везет, сейчас сбросит и дело с концом. Лифт приехал, открылся, он на площадку высунулся, послушал, выходи, говорит, а я пошевелиться не могу. Он меня из лифта выволок и к лестнице подтолкнул. «Иди, - говорит, - к себе, сделай вид, что к соседке заходила, да лицо сделай повеселей, не бойся, они же тебя не знают. Но если на своей площадке встретишь людей незнакомых, в квартиру не заходи, спустись, посиди с бабками у подъезда, пережди, поняла?» Я и потопала вниз тринадцать этажей, но лицо у меня, наверно, было такое, что если бы меня кто встретил, точно бы понял, что я во всём виновата, и всё-всё знаю, так что, если бы эти «они» меня увидели, мимо бы не прошли. Но, слава Богу, не было никого. Зашла в квартиру, закрылась, и такая меня истерика взяла, так я выла, орала, по полу каталась, волосы драла и кусала сама себя, как я никогда бы даже в фантазиях буйных не представила раньше, что я на такое способна. И никто бы не представил. Такое чёрное отчаяние смертельное меня охватило, так горько и паскудно мне стало, да что же это такое, думаю, и семьи у меня нет, ни мужа, ни детей, и не будет уже, наверно, никогда, и молодость прошла, и денег ни черта нету, одними котлетами покупными питаюсь, и вспомнился мне мой племянник Димка и дети подружек всех вспомнились, и ещё раз подумалось, что у меня-то своих детей не будет, не на учительскую же зарплату матерью одиночкой-то быть, так мало всего этого, и жизни хотят лишить, просто так, ни за что, просто судьба такая, что какая-то мафия вокруг меня бегает. До того тошно и обидно стало, что начала я с солнцем и белым светом прощаться, так голосила – до невменяемости. Час, наверно, а то и больше я так убивалась, потом отошла маленько. Посидела на полу тупо, встала, холодной водой умылась и пошла к урокам готовиться. Такая уж учительская доля – хоть у смерти на краю, а к урокам готовиться надо.
__________________________
Продолжение следует.
Начало здесь