1.Принцип фальсификации Поппера. Нормативная формула истории науки. Просветы и нестыковки.
То, что принцип фальсификации Поппера, это достаточно обоснованный методологический принцип, можно довольно легко подтвердить. Несмотря на то, что к неким предельным его далеко идущим выводам относятся такие положения, как: «ничто не приобретается в результате познания, кроме более глубоких проблем, незнания» и «ничего не находиться, кроме «правдоподобия», знания более или менее обоснованного. Будучи из серии вопросов «куда отнести быт», к материальной или духовной культуре, эти тезисы подходят, надо думать, для всякого знания в общем смысле. Или для знания в «широком и нормативном смысле», как его еще иногда называют. Это знание в широком и нормативном смысле, включает в себя любое знание, в том числе и то, что приобретается в ходе или процессе знакомств молодых влюбленных, не говоря уже о знании Ветхом или Ново Заветном. За широкий охват приходиться платить нищетой общих выводов.
Суть принципа фальсификации, как известно в том, что научное знание может быть или считаться истинным, в процессе претензии на этот статус, лишь, если оно может быть опровергнуто. Прежде всего, опытом. Если это в принципе невозможно, то есть или отвергается научной теорией, претендующей на истину, или составляет вопрос о том, почему знание должно стремиться к истине, то это не научное познание. Именно поэтому вопрос об истине, как цели и смысле, научного познания, это не вопрос науки. То, что наука стремиться к истине это не ее дело. Вернее, ответ на этот вопрос, почему она это должна делать, не в ее компетенции. Это ее предпосылка. В этом Поппер, позитивист, неожиданно напоминает Хайдеггера, полагавшего, что наука не мыслит. Впрочем, как и Вебера. Первый из них, во всяком случае, позитивистом не был. Но его первое и последнее слово бытие, что отлично от сущего. При чем таким способом отличия, что сам не является позитивным. И оно требует, по мнению Деррида особого слова для своего названия.
Сам принцип, таким образом, не может быть, опровергнут или фальсифицирован, видимо, по замыслу Поппера. То есть, Поппер, по-видимому, не располагает научными средствами ни доказательства, ни опровержения своего методологического принципа. Подобную же претензию Н. Гартман выдвигал в отношении «Критики чистого разума». Кант, по его мнению, не располагает трансцендентальными аргументами в пользу трансцендентального аргумента. Сходство во многом очевидно. Для Канта опыт также был последней инстанцией в его критике догматической метафизики. И при этом он не располагал, как и Поппер, доказательствами своих методологических принципов, в соответствие с которыми именно отношение к возможному опыту дает знанию, и более того мышлению в форме познания его объективное значение. Поппер лишь добавил некоей «тонкости» в аргументации, обхождении, и ситуация сложилась. Локатос, как известно, несмотря ни на что, фальсифицировал его принцип. Надо думать, и в смысле Поппера и в смысле Гегеля. И подтвердил, и опроверг, и сохранил. Памятником, надо думать. Книжка Лакатоса[1], и в этом мнении, сходятся многие философы, действительно получилась. Сходным образом «коммунизм», а вернее диалектико-материалистическое понимание истории, которые Поппер считал не научной идеологией, просто потому, что не признавал научных идеологий вообще, можно считать верифицированным через фальсификацию. Как, впрочем, и психоанализ или бессознательное психическое состояние, что были фальсифицированы «Анти-Эдипом» и практикой революции, в том числе и в развитии психоанализа, как научной теории. Сложность в том, таим образом, как отличить теперь опровергнутую теорию от истинной, при прочем равном условии их отличия от метафизической догмы, если обе могут быть опровергнуты: временным интервалом ожидания опровержения, при чем так что опровергнутая теория, парадигма, исследовательская программа, например, Ньютона, скорее истина, чем все еще не опровергнутая в такой мере, Эйнштейна?
Тем не менее, эти теории могут и дальше претендовать на истину, не опасаясь, что их обвинят в сугубой приверженности идеологии, в режиме доказательства, что был предложен Поппером. Локатоса, таким образом, можно было понять и в том смысле, что он предупреждал, не фальсифицируйте марксизм, ибо я фальсифицировал Поппера. И говоря иначе, и отталкиваясь от аргумента Гегеля в кратком резюме Ленина, к невозможности материализма как философии. Ибо философ – это мыслитель, а не телесный отправитель.
Или скорее так, если философия это наука о мышлении, то, прежде всего об общем, а общее есть мысль[2], а не чувственно данное дерево, что обнимает материалист.
Когда Маркс и конечно Энгельс, стали духами, вместе с превращением «машины по производству догм и всего аппарата по производству идеологии»[3](Деррида) в исчезающую величину. Они во всяком случае, верифицировались, как философы. Проблема здесь очевидно, в том, что, если придерживаются знания, а не веры, то невозможно восстанавливать фальсифицированную систему целиком. Что собственно и означает фальсифицировать принцип Поппера. Ибо, следуя ему, пришлось бы фальсифицированную теорию просто отбросить целиком. Приходиться так или иначе ее трансформировать. Это процесс, как известно можно назвать и деконструкцией. Иначе не будет никакой критики, и освобождение места для веры, рискует потерять место для знания. Притом, что, каждое, на своей стороне может вполне быть и тем, и другим. То, что и все это может быть опровергнуто, очевидно, не так страшно. Ибо лишь доказывает правомочность возможной претензии. Что же касается деконструкции, то можно сказать только то, что между реконструкцией, что была популярной философской доксой после Второй мировой войны, в связи с реконструкцией Европы. Деконструкция это один из способов ее расширения, после падения Берлинской стены. Соединенные штаты Европы, таким образом, в повестке дня. И уже давно. И потому Ленин, несомненно, все же, или, теперь уже навсегда, непременный дух ее, во всяком случае, политической философии.
В каком-то отношении это напоминает ситуацию и историю с материальной импликацией. Она продолжает оставаться некоей «стандартной» функцией (связкой) формальной математической логики. Не смотря на выявленные парадоксы. Даже, после появления сначала «строгой», Льюиса. А затем и «сильной» Аккермана, импликации. И разница проста. Материальная импликация исключает все другие. Уже строгая импликация Льюиса допускает и материальную импликацию, и строгую. Не говоря уже о сильной импликации Аккермана, что вообще говоря может быть основана на более общих описаниях состояния. Вообще говоря, этих импликаций может быть N штук. Для учебников, иногда, кажется, ничего не изменилось. Но на самом деле, разве. Тот, кто, сколько ни будь, глубоко занимается логикой, знает, что это за баталии шли и идут, вокруг общей теории вывода. И вот «теорема не верна». Попробуем на «незатейливом» примере прикоснуться к сложной проблеме непрерывности и прерывности научного познания и его истории, к исторической эпистемологии. В самом примере нет видимой сложности. Действительно, из того, что некто утверждает, что теорема о сложении скоростей классической (ньютонианской) механики может быть не верна, не следует ничего в особенности катастрофического. Теоремы может быть две и одна неверна тогда и там, где и когда, верна другая, галилеевы области, не то же что пространство Эйнштейна. Противоречие исчерпано. А ведь именно оно страшит историков науки в их попытках построить некое подобие механической картины развития научного знания. На манер системы Лапласа, в которой зная начальные условия можно было бы получить все последующие горизонты развития науки. Не зря упоминались и парадоксы. Из противоречия следует все что угодно, гласит один из них и то это за наука в таком случае. Дело в том, что это парадокс логики, а не ее отрицательный критерий в отношении истории. Из утверждения того, что это парадокс, в свою очередь, не следует, что теперь их можно громоздить в любом количестве, где и когда угодно. Признавая историю, – где они, яко бы единственно возможные формы знания, – афоризмы, единственной наукой в этом смысле. Но то, что логика имеет историю, которую она может пытаться формализовать. И таким образом, предоставить более верные инструменты и для возможной формализации развития научного знания. Например, модальная, временная, логика норм, ситуативная и фрактальная логика. Можно использовать их для развития этого сюжета. Так, после появления в очередном начале гипотезы о фрактальной логике (В. В.Тарасенко), стало очевидно, что любой афоризм, это с точки зрения логики, может быть логический фрактал или парадокс. В общем смысле фрактал буквального значения и переносного смысла, что свойственен любой риторической фигуре и, прежде всего, метафоре. Он может состоять в простейшем чередовании. Как только происходит обращение к так называемому буквальному значению, происходит встреча с переносным смыслом. И напротив, столкновение с переносным смыслом языкового выражения, приводит к известной встрече с его буквальным значением. Этот трепет семантического поля метафоры и составляет не только лексическое звучание, но и семантическую, мелодику и ритм языка. Сама эта особенность была выявлена давно и много раз подвергалась анализу[4], но очевидно так и не получила до известного времени своей логической формы. Очевидно, что свойства фрактала менять «масштаб» подходит к известной многозначности метафоры. Дело в том, что наличие всего двух ее значений в традиционных анализах это дань его догматическому понятию, да и такому же пониманию логики.
Но с какого-то времени многозначность логики вполне согласуется с ее возможностями анализа метафорических выражений, например, в логике предикатов. Но для трепета, более тонкой структуры высказывания не существовало эксплицитной логической формы, теперь видимо она может быть.
Итак, «теорема неверна». Но тогда, возможно, неверна и теория, что является ее дедуктивной средой. Во всяком случае, с какого-то момента и с какого-то времени. Такова простая, нехитрая схема опровержения. Если теория Т содержит теорему А, и эта ситуация может быть выражена формулой Т влечет А, и доказано, что А– ложна, прежде всего опытным путем, то теория неверна. (Более детально, это может быть высказано таким образом, в опыте невозможно найти фатов и/или событий, процессов, и/или состояний, что могли бы быть проявлены в не противоречащих выходным данным теоремы А высказываниях.) В более простом и, кажется, общем случае допускается, что из теории Т посредством ее дедуктивной части теоремы А, дедуцируется эмпирическое предложение А. То есть, надо думать, более конкретно, некий дедуктивно гипотетический прогноз, относительно принципиального значения скорости, например, и его (значения) постоянства в опыте. Или прогноз относительно отсутствия этого постоянства и возможности неограниченного увеличения такого значения. Просто потому, что непосредственно из теории эмпирические предложения не выводятся. Требуется некая структура опыта, по отношению к которой теория рассматривается как обобщенное название всей совокупности элементов научного познания и готового знания в опыте. Поэтому речь о теореме, а не об эмпирическом предложении может быть более чем оправдана. Но, теоремы не опровергаются опытом непосредственно. Опыт ближайшим образом, опровергает лишь эмпирические предложения эмпирическими предложениями. Поэтому он и противоречив все время и все время предлагает не достоверную информацию, что является результатом постоянного противоборства многообразных его составляющих. Из-за этого обстоятельства, Гусссерль и старался, обходить его все время, стороной всяческих приостановок. Обращаясь к сущностям и их усмотрению, что лишено подобной не очевидной недостоверности. Правда, это все равно было «всего лишь» описание. И все же. Теоремы, в особенности логики – это совсем другое дело, они и их элементы могут противоречить друг другу, но лишь логически. И эти логические противоречия, кажется, гораздо легче отбрасывать. Прежде всего, из-за их формальности. Другими словами, логические противоречия и противоречия опыта – это разные вещи. Одних требуется избегать всячески, другие есть просто условия любого движения, в том числе и исключения. И без них исключение логических противоречий было бы невозможно, их просто никак было бы не отбросить. Коль скоро, «отбрасывание» – это некое «движение», изменение. Итак, допускается, все же, что предложение или теорема каким-то образом, что не раскрывается, связана с опытом, что бы он мог ее опровергнуть. И при этом, имеет логическую или математическую форму, что согласуется с возможностями логического опровержения. «Если Т, то А». Пусть теперь, говорят, выводное предложения А окажется ложным. Действительно, если оно родственно опыту, то почему нет. В нем любое предложение может быть опровергнуто. Так же, как и из любого может быть выведено любое. Это, конечно, несколько догматическое и абстрактное понятие опыта, но оно допускается, так же, как и все прочее, по умолчанию. Все может быть связано со всем. Отсюда же и оправданная произвольность допущения, «пусть». Итак «истинно», правда, эмпирически, оказывается не предложение А, а его отрицание. Допустим, что был проведен эксперимент по всем правилам, и удовлетворяющий всем принятым стандартам научного сообщества, что опроверг гипотезу о постоянстве скорости света и все связанные с ней допущения. То есть, сообщение о том, что информацию удалось передать со скоростью, весьма большей скорости света, оказалось не газетной сенсацией, и не очередной «горячей» новостью «Интернет», параллельно со «сладкой парочкой», выложенной в какой ни будь сайт. Короче, допустим, случай, когда есть все основания применить правило логического вывода, модус толенс, в одном из его видов, во всей его лаконичной простоте. «Если Т, то А, не А, то не Т». И теория Т ложна и фальсифицирована. Если так, то эта теория должна быть отброшена. И любые попытки, каким-то образом препятствовать этому ведут «к догматизму и застою».[5] Такова обратная сторона тезиса о том, что принципиально неопровержимая научная теория, это изначально догматика, и не имеет отношения к науке и научному познанию. Поппер нигде в особенности не говорит о диалектике. Но именно она, здесь, по-видимому, созвучна с правильно понятыми его утверждениями. Не смотря на все выпады и возражения. Просто потому, что во всем она видит и преходящую сторону. Правда, для этого требуется показать, что всякая теория в физике – это синтез гипотезы и дедукции, эксперимента и логического вывода. То есть она построена как дедуктивная цепь на очевидных предпосылках и допущениях, как эмпирического, так и теоретического порядка и при этом, соотноситься всеми принципами (несомненными и непрерывно значимыми) с произволом эксперимента и непредсказуемостью опыта, его открытостью. В отношении подобной теоремы «о сложении скоростей» классической механики такими эмпирическими очевидностями могут быть массовые случаи взаимодействия макротел, что были преобразованы в теории такой физики (для простоты рассмотрения) в точечные массы однородного пространства именно для того, чтобы математическая форма могла бы обеспечить возможность расчета, что исключал бы противоречия. Обеспечить соприкосновение физического опыта с логикой и математикой в теории такого опыта. Тем не менее, очевидности теории и математических построений соотносятся с тем, что повторяется в открытом горизонте опыта непрерывно и постоянно. Конечно же, при определенной направленности взгляда. Но она столь может быть близка из станковой, образной, перспективной живописи, и столь кажется, идеальна, что система мира вот-вот будет выглядеть как окончательно завершенная. То есть, и действие таким обычным инструментом как молоток, и сидение на стуле, и ходьба по твердой поверхности, все это, и тому подобное, структурно и функционально аналогичное, в той или иной мере, не говоря уже о более сложных, механических системах основано на этой теореме в соответствующей теории. И вот оказывается, что в курсе релятивисткой физики, вернее формального определения ее части логиками в некоторый пример, эта теорема может быть неверна. Это может быть, по меньшей мере, забавно. Выходит, или можно летать по лесу и большими самолетами- лайнерами, не только игрушечными моделями.
Или физика не универсальна в установлении своих законов. Просто потому, что теперь теорем о сложении скоростей, по меньшей мере, может быть, две. Но если это так, то почему бы, не быть бесконечному числу таких теорем? Логически в этом не будет противоречия. Если же допустить, что теорема все-таки одна и доказательство того, что она неверна, оставить в силе, а как этого не сделать, ведь постоянство скорости света, так же массово подтвержденный факт теории относительности, то ситуация может быть еще более парадоксальной. Так как окажутся, две теории, что неверны, при одной и той же неверной теореме. Просто и не просто потому, что одна и та же неверная теорема входит в обе теории, и в одну как частный, предельный случай. Это действительно может быть проблема. И она может быть не единственная в этой истории с «Прости Ньютон» и теорией относительности. Эйнштейн видел это и понимал, что созданная им теория не окончательна. Несмотря на то, что уже существовала эта машина «предельного случая» и математический аппарат приведения к нему. И таким образом частного случая, проблема казалась решена. Верные формулы Ньютона, что выполняются в опыте, это предельные случай формул теории относительности. И выводятся из них так же просто, как и все остальные положения теории. Но невозможно было априори утверждать, что нет, ни появятся эксперименты или ни будут открыты факты, что, будучи совместимыми с экспериментальным полем науки, будут противоречить его теории, более банальным образом. Так ученым квантового института при университете Мериленд[6], удалось передать информацию от одного атома к другому, на расстоянии метра. Передать так, что было доказано, что свойства одного атома могут быть мгновенно переданы другому, который становиться трудно отличим или не отличим от первого. Сколь бы не смехотворны были бы такие сообщения в виду, как раз значения скорости света, относительно условной величины в 300000 км секунду и малости расстояния, теорема о не локальности, которую пока никто особенным образом не опроверг, не даст иногда, слишком засмеяться. Проще говоря, необходимо, и теперь, это все более становиться ясным, найти исходную симметрию, непрерывность очевидности принципа и принципов, в виде условий физического познания в ом числе, что можно было бы путем математического аппарата и соответствующих экспериментов через различные переходы и преобразования, обособлять в соответствующие регионы тех или иных групп физических законов, отражающих формы движения физической материи и их взаимодействия. В законы, что характерны, именно для них. Так, чтобы и теоретически, и экспериментально было бы ясно, какие преобразования и взаимодействия, могут привести и приводят к тем состояниям эквивалентности, что позволяют преобразовывать энергию в те состояния, в которых она находиться, встречается или только еще может находиться. Как это происходит, например, в теории относительности с массой и инерцией. Или в классической механике с кинетической и потенциальной энергией и т.д. То же и с веществом, полем или любой другой материальной «формой» или «субстратом». Только таким образом, быть может исходно можно обойти эту проблему двух различных теорем о сложении скоростей. «Обойти» в том числе и ситуацию, когда можно предположить, что этих теорем может быть сколь угодно много. Просто потому, что каждая новая будет занимать место в своей «ячейке» общей теории, которая частично предсказывает ее свойства. Конечно из того, что это логически не противоречиво, как в многозначных логиках, не следует, что физически уместно. Простота один и наиболее значимых критериев возможной истинности. Просто потому, что природа любит прятаться и принцип наименьшего действия один из основных в ее познании. Соответственно и теория наиболее просто отражающая природные процессы имеет, как бы больше шансов. Чего не сказать, например, о стандартной модели КМ. Вместо одной или нескольких коротких формул, например, равенства энергии произведению массы и скорости света в квадрате, ее основная позиция занимает пять страниц формульного текста. И даже это обстоятельство может быть оспорено с различных точек зрения. Кун, назвал что-то подобное, иначе, «парадигмой» научного познания. Такая парадигма подобна таблице Менделева, что предсказывает и предуказывает свойства, еще не открытых элементов. Парадигма, определяет для данного времени горизонт, на котором наука способна видеть, что его линия может быть воображаемой и не пугаться этого. Вернее показать, почему имеется видимость противоречия, которая если не рассеивается, то становиться, приемлема, как и само противоречие, в силу полученного вновь объяснения. Можно назвать это соотношение фактов теории, опыта и эксперимента, эпистемой. Отчасти, так, как это сделал М. Фуко. И еще ранее его однофамилец, правда, иначе и несколько в ином отношении, изобретя, кроме прочего, маятник что призван был наглядно показать и доказать факт вращения Земли. Не смотря на все различие в подходах, имеется очевидная общность в сходном анализе, дискретности и прерывности, парадигм или эпистем, в истории развития науки.
Подобно тому, как ведь мало кого смущает, что фактичность восхода и захода Солнца контрастирует с теоретическими положениями классической механики относительно гелиоцентризма, теоремы расчета движения тел которой, тем не менее, выполняются. И по ним, правда, существенно модернизированным, рассчитываются полеты космических кораблей и спутников Земли.
Впрочем, можно оспаривать это обстоятельство и доказывать, как это свойственно в крайней форме Фейерабенду, что принятие части теорий Ньютона влечет реактивацию контекста, что может быть крайне «токсичен». И считать нужно сразу же по формулам Эйнштейна. Но главное это даст доступ к тому, что называют источником энергии. Как и к возможным технологиям, аналогично тому, как был когда-то изобретен паровой двигатель или двигатель внутреннего сгорания. Известен метод разгона космических кораблей и спутников, что использует гравитационное взаимодействие тел в пространстве. Проблема здесь в том, что если ранее изобретения могли осуществляться и осуществлялись без какого-либо теоретического обоснования, подобного математическому доказательству, то теперь, это может быть легче делать, уже имея это обоснование и математическое описание. Гален, кажется, не нуждался еще в Эвклиде, просто потому, что тот «опаздывал» по отношению к общему ходу вещей, да и власти слов, не в пример кажется Зенону Элейскому, сочиняя вполне себе очевидно достоверные доказательства, теперь же, познание действительно может использовать некий статус априорности. Так, можно назвать отчасти и широко теперь известный факт познания, что свидетельствует о том, что математические построения, крайне неочевидного в применении свойства, могут далеко опережать время их возможной уместности в теориях физики. (Проблема, однако в том, что подобно использованию когда-то в Античности катапульт, для которых Ньютон придумал теорию только много лет позже, до сих пор не существует исчерпывающей теории действия уже существующих критических форм оружия. Сложность ситуации, впрочем, что может быть предметом рефлексии состоит в том, что математики словно тычут пальцем в небо, не имея возможности обосновать и объяснить теоретически действительно сложные эффекты микромира, или вполне действенного в макро мире вооружения. И при этом находятся люди, что считают себя неопифагорейцами, поклонниками теории струн и гипотезы о компьютерной симуляции мира. Сложность только возрастает от того, что кроме математики нет иного языка, на котором современная наука могла бы реализовываться и как теоретическое и как экспериментальное знание.) Аналогично дело обстоит и с логикой. Итак, ситуативная логика может предоставить логический аппарат для теоретического обоснования обособления гетерогенных регионов знания и его объектов. Есть ведь множество оснований полагать, что пространство может двигаться или быть, во всяком случае, без света или часов, возможности измерить время, или времени. Во всяком случае, сделать это способами, продвинутыми в теории относительности. То есть, временной логики может быть и недостаточно. А граница всегда или везде здесь и везде там, или где-то здесь, где-то там. Пусть бы и трудно было бы представить, что пространство может «двигаться» или изменяться «фракталом» не связанным со временем. Скорее, после внутреннего горизонта черной дыры имеет место пик сброса материи в некую плотную симметрию бездны между десятью в минус восемнадцатой и десятью в минус тридцать третьей степени малости. Образующий таким образом керн. Есть гипотезы, по которым этот пик может открываться обратным выбросом материи, как в песочных часах. Но это пока лишь самые смелые гипотезы. Или там просто «ничего нет», все взаимодействия с тем, что может взаимодействовать, заканчиваются на внутреннем (втором) горизонте и царит тихое безмолвие, только черное в отличие от текста, в котором оно по аналогии оксюморона, большей частью белое, «текстуры» гравитационных полей. Гладкая симметрия бозонов псевдо точечной размерности. Или там имеет место неизвестный пока конвектор, постоянно превращающий материю в гравитацию и гравитацию в материю, и пространство время. Ибо черное целое это наглядный или скорее «ненаглядный» принцип «эквивалентности» пространства времени и гравитации. Если это слишком смело, не смотря на теории мгновенного перемещения в пространстве, от разработки, технологии которой в горизонте макропроцессов, США, тем не менее, официально отказались («газетная сенсация»), то, во всяком случае, принципа эквивалентности инерции и гравитации, массы и энергии. Если это не манифестация принципа неопределенности и принципа дополнения стандартной модели квантовой теории. Как и схем классической механики. Массу черной дыры обычно определяют исходя из неких расчетов макро мира, что вполне уместны в классической парадигме, по скорости движения массивных объектов вокруг ее предполагаемого горизонта событий. По формулам гравитации. Хотя бы просто потому, что установленная энтропия черной дыры (по теории Хоукинга), не является энтропией ее керна. Черная дыра как говорят светиться гравитацией. Помимо тех процессов излучения, в том числе и гамма лучей, что сопровождают процесс падения на ее целое, вещества. Это процесс, происходящий на внешнем горизонте черного целого. Но, напротив, из теории относительности известно, что масса эквивалентна энергии. И таким образом находят энергию черного целого. Но энергия – это старший брат импульса. Просто потому, что импульс в одном из значений, это мера механического движения объекта. («Импульс» «Энергия» БСЭ) А это и есть в определенном смысле, определение энергии, количественной меры движения. Импульс ее керна, если таковой имеется, таким образом, невозможно определить, исходя из квантово механических расчетов, зная ее местоположение. Оно предположительно опознается как раз, по регистрации очень быстрых движений массивных объектов, звезд, вокруг предполагаемого горизонта событий компактного и массивного, но не видимого объекта в центрах галактик. И наоборот. Зная, его энергию или импульс исходя из расчетов массы, место керна невозможно идентифицировать. Именно потому, что такова должна быть и природа этих бозонов Хикса. Предположить их присутствие там, ведь так же просто. Это частицы, благодаря которым, что бы то ни было, обладает свойством притягивать, если не отталкивать. Вернее, обладает массой. Но где же тогда им не быть более, чем где-либо, как не в керне черной дыры, что столь массивен. И что находятся там, должно быть, не как «мелкий песочек». Коль скоро это и частицы и поля. Если это до наивности смелое предположение верно. Даже если для наличия притяжения бозоны отнюдь ни необходимы, ибо они свое дело когда-то и где-то сделали будучи только триггерами, все равно вполне можно опустить и логического противоречия в этом нет что на каком то горизонте эти частицы могут быть в черном целом. Если это все еще, классическая, стандартная модель микро мира, то если известно место черного целого ее импульс может быть «везде», не локализуем, отсюда быть моет кроме прочего теория и гипотеза о ризоматике таких черных целых. Нет, таким образом, ничего в особенности смелого во всех гипотезах относительно черных дыр. Это просто и не просто, но корреляции иногда вырванных из контекста тезисов и положений теорем: теорий относительности, классической механики Ньютона и квантовой механики индуцирует их. Если известна масса и энергия черного целого, то керн черной дыры может быть «везде». Во всяком случае, он не определен в пространстве. То есть, так или иначе, может быть необходима многозначная логика. Просто потому, что «неопределенно» не значит «везде» или «нигде». Но лишь то, что нечто «не определено». И будет оставаться таким в принципе. Если известно его место, то ее энергия может быть «бесконечной». Отсюда идея туннелей и кротовых нор и червоточин. Дыра или «черное целое», макро пространственно, так же как и релятивистскими эффектами, накачена двумя своими горизонтами. И, кажется, школьного, знания физики может быть достаточно, чтобы понять это. Если не этих знаний, то некоей книжечки, рассказывающей в популярной форме о теории относительности для миллионов. Другими словами, когда речь идет о таких сложных объектах, как черные дыры, существование которых, теоретически было предсказано задолго до теории относительности, одной такой книжки может быть мало. Но сочетание теорий приводит к удивительным, но часто мало понятным соотношениям. Если не сказать научным или теоретико-познавательным парадоксам. Но без ориентации на поиск и конфигурацию знания в единую систему, что может иметь различные виды единства и целостности и различные крайне разнородные регионы, оставаясь при этом когерентной для общего понимания, вряд ли возможно развитие научного познания. Это не значит, что данные симметрии этой парадигмы не будут опровергаться или отбрасываться, как и входящие в нее теории, но что некая задача, связанная с ней может быть сколь угодно долго актуальной. Если физики не могут объяснить общий смысл своих открытий с ясностью уместной для среднего уровня образования в стране, то или образование или физика не соответствуют своему названию, таков идеал познания, который во многом был смежен исторической генерации и генезису современной физики. Удивительное и иначе расхожее понимание, в зависимости от того, каков взгляд собеседника, тем не менее может состоять в том, что самые сложные гипотезы современной физики такие как например о черной и темной энергии, с удивительными свойствами таких материй можно пояснять античными афоризмами, один из которых многократно упоминался, – Гераклита, – вида: «природа любит прятаться».
Дело в том, что иллюзорные, объективные видимости, вида восхода и захода Солнца, меняют свой характер при историческом переходе от одной теории к другой. Сам это переход есть в определенном смысле функция куда более сложных переходов общественного развития. В результате этих изменений, изменяются, прежде всего, средства постановки экспериментов, мыслительного, промышленного, лабораторного. Но, прежде всего, социального. Вернее, изменяется многообразие отношений устойчивого и изменчивого в обществе. Если бы этого не происходило, то не было бы в свое время никаких особых проблем с квантовой механикой. Но принцип неопределенности именно потому, назван принципом, что, сколько бы не пытались что-то сделать теоретически или практически, на достаточно далеком горизонте, результат при попытке согласовать теорию и практику, будут одним и тем же. То есть неопределенным. Еще и теперь в ХХI веке, при всех успехах теории струн, часто можно слышать суждения, что для опровержения или подтверждения ее положений придется ждать лет триста, если не больше. То есть, необходимы некие ускорители размером галактику. Это смешно. Просто потому, что факты, ее подтверждающие или опровергающие, а такие необходимо допустить, коль скоро речь идет не о религиозной доктрине, окажутся под рукой, как и все прочие. Просто потому, что новая теория должна объяснять, прежде всего, эти массово повторяющиеся события повседневного опыта. Несомненно, что известная неразвитость техники здесь играет свою роль. Но важно, что сами проблемы возникают только тогда, когда уже существуют известные способы их решения. Иначе их бы просто не заметили. И неразвитость форм популяризации науки иногда позволяет думать, что это не так. Подтверждение гипотез Энштейна, например, теперь, видят в простом визуальном эффекте, что появляется при движении стрелки электронных часов или секундомера. Он отсутствовал бы, будь его скорость бесконечной. Но во времена Эйнштейна не было возможности массовых электронных часов. То есть, этот эффект не есть только результат особенностей восприятия человеческого глаза и его порогов. Или среды прохождения и т.д. И все же, отрытое полезное многообразие фактов, объединяемых в понятии электричество и теория электродинамики Максвела, появились задолго до возникновения его (Эйнштейна) теории. И все же, действительность лучшее доказательство возможности. Методологически, если не логически нет никакого противоречия в том, что релятивистские эффекты, как в теории относительности, так и в теории микро мира могут оказаться «иллюзорными», но объективными видимостями. Событиями, подобными, восходу и заходу Солнца. Трудность в том, что они, часто, настолько близки к экстремальным процессам, большим скоростям, массам и наоборот, настолько близки им как оболочки смысла, что действительно может быть невероятно сложно, экспериментально доказать это. То, что это всего лишь видимости, пусть и имеющие существенно иной характер, чем видимости образующиеся сочленением теории классической механики и опыта. Если зрительные иллюзии, которыми радуют нас художники если можно радоваться аналогам гетеротопии, довольно легко развеять подобно курьезным классификациям выдуманной китайской энциклопедии Борхеса, то такие «видимости» пока не доказуемы даже в таком статусе, если он у них действительно такой может быть. Просто потому, что теория Относительности – это другая оптическая машина. Как таковая, она подобна телескопу Хаббл, в сравнении с телескопом Галилея. Один тезис об остановке времени на горизонте событий черного целого, и обратного наблюдения с этого горизонта будущего окружающей Вселенной, вроде «все там будем», если не «все там уже были», может стоить дорого.
Если конечно в очередной раз что-либо не придумать. Так, что процесс проверки упроститься в разы. Например, получить «целое» черное, в ускорителе. Что соизмеримо с реальными возможностями затрат. Другими словами, может не быть противоречия в том, что релятивистские эффекты и есть сами вещи, то есть отнюдь не «посторонние факты». Просто потому, что характер отличия объективных видимостей может быть столь существенным, что обратным различием можно просто пренебречь на подавляющем интервале. И считать «оболочку» тем, чем она и является принципом неопределенности или дополнения, постоянства скорости света, эквивалентности массы и инерции, если не гравитации и пространственно временного континуума, энергии сжатого «белого» вещества и искривленного пространства. То есть понятиями, описывающими, определяющими и объясняющими физические процессы, происходящие в природе вне сознания, и независимо от него. Это и будет означать, что континуум феноменов и есть сущность (или объект). Просто потому, что так удобнее. Как в теории, так и в опыте. Проблема все же усложняется еще и тем, что критика этого догматического понятия «вещь», может осуществляться, по крайней мере, как в терминах физики, так и философской феноменологии и герменевтики. Дело в том, что отражение объективной реальности происходит в многообразных формах, и какая часть науки, той или иной эпохи, наиболее соответствует возможностям современного раскрытия истины, в производстве, бывает трудно определить даже теперь. Ясно, что объективная истина в себе, это абстракция, упираться в которую, значит отнимать место у науки в пользу веры. И напротив, утверждать недостоверность научного познания в его развитии, значит, отнимать у него связь с объективной реальностью, возможность быть формой истины. То есть, кроме прочего, отнимать желание познавать мир. Методологически здесь, таким образом, отличие может исчезнуть. Так как, системы Птолемея столь долго придерживались именно по тому же основанию, удобства. Просто, в то время благодаря прежде всего технологиям античности, прежде всего, было удобнее считать и проводить измерения, используя эту теорию. Теми инструментами, что были в наличии. Подобным же образом дело может обстоять и теперь, несмотря на то, что накопилось достаточно фактов, которые, если и можно согласовать с теорией относительности, то, только прибегая к ее существенной модернизации. Известен теперь, вплоть до популярных изложений, сюжет с постоянной гравитацией и неким лямбда членом. Эйншейн сначала ввел его, затем благодаря поправкам Фридмана, вывел. О них ему сообщил по неким данным, в том числе и Гамов. Позже, пришлось модернизировать теорию в связи с открытием не стационарности Вселенной. И вот теперь, вновь этот сюжет и ее лямбда член оказывается, востребован, просто потому, что необходимо допустить существование, и темной материи, и энергии. Что, почему бы, не допустить, если нейтрино из тех, что считались лишенными этой массы, действительно имеет массу покоя. И в ускорителе удалось удерживать антивещество, 38 атомов водорода, что просуществовали в стабильном виде несколько «микросекунд». Если есть антивещество, то почему не быть еще одному, если не «двойнику», то «сородичу» светлой матери или энергии, ближайшему по материи, только иного цвета. В еще более далекой аналогии, почему бы ни быть кроме еще одного «ойк он» еще и одному «мю он». И допустить это ни смотря на чрезвычайно сложные свойства такой темной материи и энергии. Иначе, очень трудно объяснить, например, почему Млечный путь не в десять раз больше, чем он есть. Гало, состоящее, прежде всего, из светлой материи, галактики, в доступных измерениях, в десять раз меньше, чем теоретически необходимо для того, чтобы уравнения гравитации классической механики были бы выполнимы. Или почему Млечный путь до сих пор не сжался или не распался. Допустив существование этих видов материи и энергии, расчет легко вести с этим элементом. В горизонте уместном, том числе и для классической механики, конечно же, с радикально модифицированным, для современного использования ее составом. Тогда как, конкурирующая программа, теории струн, «пылиться» где-то в стороне, на полях. Но даже, если эта теория струн окажется, верна, она не сможет так изменить уравнения, что выполняются в массовой практике, чтобы не существовало таких математических преобразований уравнений такой теории, что приводили бы их к привычному виду. Если это произойдет и классическая ньютонианская механика будет отброшена без замены частью новой теории, что могла бы быть столь же удивительно очевидна до достоверности, вида теоремы о сложении скоростей, то математическая физика претерпит такие разрывы, что непрерывность выполнения основных правил построения такой науки физико-математического естествознания могут быть нарушены, что может привести к простейшему и тем не менее обескураживающему результату, быть может станет возможно доказывать все что угодно, или ничего, коль скоро, кто много доказывает, тот ничего не доказывает. Может быть наука когда-либо и станет настолько свободной, что освободиться от бремени доказательств за непосредственной всеобщей очевидностью всех вещей, но для сегодняшнего дня, это состояние все еще немыслимо. Другими словами, массовость не случайно одно из важнейших свойств любого алгоритма. Оно отсылает к опыту реальности, что является объективной. То есть, к возможности действительного универсально воспроизводимого производства. Тем не менее, относительно любой математический алгоритм настолько формален, что, конечно же, не является однозначным делителем глупости от ума. Хотя бы просто потому, что таких свойств у алгоритма может быть в общем случае, семь. Короче, есть действительно тонкая грань между заблуждением, что противоположно истине, и глупостью. Истина может быть случайно и в той, и в другой форме, казаться и тем, и другим. Свобода от массовости проблем глупости, еще не означает что заблуждение исключено. И, напротив, среди многообразия проблем глупца может оказаться истинная задача. Иначе, действительно, не имело бы смысла, в этом отношении, анализировать такой богатый бред, как бред Шребера. Хотя, конечно, не истина физики природы, интересовала психологов и философов в этом анализе, прежде всего, но в том числе, микро физики власти в обществе. Тем не менее, ни смотря на такие огромные дискретности вида парадигм эпистем и даже эпох, можно говорить о непрерывности в развитии науки, и, не только начиная с Аристотеля. Конечно, это смелое заявление, просто не просто потому, что хотелось бы удержаться на грани настоящего, но время уносит в прошлое. И будет ли все еще смысл в такой непрерывности, вопрос может быть сложный.
Итак, «теорема не верна». Можно надеяться, что все вышесказанное достаточно убедительно демонстрирует, что «механическое» и «автоматическое», формальное опровержение теории, дело легкое только «в теории». Или исходя из достаточно предвзятого и ограниченного образа, как теории, так и практики или опыта. Дело в том, что история логики предоставляет ей знания об истории. И попытки во многом успешные логиков формализовать логическими средствами, отношения, что ранее не усматривались в этой форме, раскрывает возможное многообразие логических отношений. И тем самым, позволяет находить новые тождества и различия, что совмещают логику и историю, как и разделяют их. И, тем не менее, можно продолжить анализ, не с тем только лишь, чтобы находить несообразности, упрощения и спрямления, что ведут к поспешным отождествлениям и непроходимым местам, апориям. В общем случае, ни только к смеху над предполагаемой «наивностью» логиков. Но и к решению проблем. Дело в том, что преобладание решений над количеством проблем, это некая симметрия, что подобна постмодернизму, в его отношении к модернизму. Когда кажется, что вот, вот, это состояние преобладания количества решений над количеством вопросов будет достигнуто, оно уступает место возрастанию количества не решенных вопросов. Просто потому, что симметрия решений, это условие возникновения проблем, возможных разделений. Ответы граничат с вопросами что еще не заданы, таким же образом как правильно заданный вопрос граничит с возможностью правильного ответа. Задача, таким образом, может сводиться не только к исключению противоречий, но к их производству. Простейшим образом к производству макросов. Просто потому, что производство противоречий сопутствует любому производству, как производство новых форм движения и изменения. Что, правда, так же, как производство новых движений, может быть, но лишь субъективно функционально. Не говоря уже о всеми избегаемой «негативной фрактальности», невозможности «снять задачу», «выйти из зависания». Как известно время собирать и время разбрасывать камни. Не говоря уже о месте. Последнее кажется только и образуется таким собиранием и разбросом, но это видимо не всегда так, если ни совсем не так, коль скоро, в соответствие с ближайшим определением места, в виду больших таких эпох, исторически философским образом к этому афоризму Ветхого Завета, тезисом, был следующий: границы (камней), это места. После того, как системы логики высказываний и логики предикатов были в основном построены, появилось множество логик, что были не известны и не смогли бы быть подобным образом выделены. Трудный путь, к большой симметрии, начиная с Аристотеля, чья силлогистика была одной из них, потребовался для того, чтобы ее стало можно вновь начать складывать. Но история логики не единственная история. И истина ее развития имеет форму отличную от иных способов производить новое бытие новым бытием, прежде всего по результату. Теперь это, прежде всего, формализованные исчисления.
Опыт и его структура имеются не только у научного познания. Это многообразие опытов и его структур составляет некий исходный мир построения любой научной теории. Как бы она сама не относилась к этому многообразию. Нигде, по большей части, как правило не имеют дело сразу с «сырым» опытом. И не дано изначально многообразие ощущений, выделенных и чистых, как в эксперименте физиологов, нейрофизиологов или психологов. Так же как никто никогда не увидит прямолинейного и равномерного движения, находясь в привычной повседневности, и будучи занят ею, а не научной теорией, ее выдвижением, проверкой или экспериментом. Традиция, что имеет дело с преданием всюду и везде, так или иначе, предваряет научные изыскания. Это слишком упрощенное воззрение на историю науки, когда простое, кажется, средство комбинаторики или конвенции выставляют критерием или механизмом операции ее развития. Просто потому, хотя бы, что по себе оказалось, оставлено Поппером само это правило вывода. «Подручное» средство, таким образом, как обычно в тени и есть возможная, точка роста для всякого представления о вещи в себе, агностицизма, именно в этом его качестве. Если оно, конечно, непосредственно не мистифицируется в магии.
Тем не менее, схема развития науки, что аналитически вычленяется из теории познания Поппера, довольно убедительна. Если учитывать, что это схема. Не упускать из виду, что, принципы, это просто операторы, логики теории познания Поппера. И таким образом все это еще можно и нужно уметь применять, демонстрируя способность суждения, а главное развивать. И вопрос не только в том, как это делать. Или исключительно в вопросе, что делать. Но и почему и зачем? Ход развития науки предстает как движение от проблемы к проблеме. Условно первая проблема вызывает вопросы, и допускаются, скажем, три теории, конкурирующие программы, что отвечают на вновь появившиеся вопросы. Эти теории проходят проверку, фальсифицируются и отбрасываются. И все это ради того, чтобы появилась вторая проблема. Все цикл завершен. И кто будет спорить, коль скоро: ни Аристотель, ни Ньютон, ни Эйштейн, так и не ответили на вопрос откуда движение и что такое гравитация. И теперь проблема, скорее, это нелокальность, а не дальнодействие всемогущего Бога. И теория струн открывает кажется новый цикл, за пределы первого шага которого, рискует заглядывать разве что Грин, будто за Гималаи или на другой конец Большого каньона никто и ни попадал, и не заглядывал. И далее цикл только повторяется. До некоего танца твист, таким образом, дело не доходит. Две проблемы не соприкасаются, так же, как и не находятся две такие теории, что соответствовали бы им обеим. Так, что можно было бы, каким-то образом сделать, одну, частным случаем одна для другой. До преобладания решений над проблемами, ситуация как видно не преобразовывается, и более того, речь об этом, кажется, даже и не идет. Наоборот все движение происходит в направлении увеличения числа проблем и неизвестностей, что разнесены и не граничат друг с другом. История науки, а не только создания сценариев, в этом смысле, это гора окурков. («Фильм, фильм, фильм».) И проблема легких курильщика и его здоровья, что является здесь, в этой иллюстрации, образом бытия любых проблем. В том числе и отброшенных теорий, медитаций при курении и «товарищей» по решению проблемы, что «исповедовали» другие теории. Каким образом, они могли быть отброшены, если проблема осталась, не решена, это загадка. И каким образом, могла бы быть отброшена прежняя проблема, если теории оказались ложными, так же вопрос. Ответ, на который, ближайшим образом – время.
Тем не менее, выдвижение теорий мотивировалось и двигалось чем-то, и вряд ли всецело случайным обстоятельством. Еще Кант утверждал, что предметность объектов опыта обладает одной важной чертой, это нахождение «навязывается», то есть не является продуктом произвола воображения. И для того, чтобы «развязаться» требуется дать правильный ответ, как Гудини, иначе может несдобровать. Для Поппера теория – это «веревка», путы, что обвязывают Гудини и обездвиживает его, от нее надо отвязаться, избавиться. Конечно же, методом проб и ошибок, «интуитивно» эмпирически. Но есть и другой взгляд на вещи. «Веревка», это как раз проблема, а теория – это интуиция Гудини, что позволяет ему все время выходить живым и здоровым из оков, имея удивительное умение, технику высвобождения. Когда веревка развязана, она действительно выглядит больше. Как и проблема неопределенности, да и денег опять нет. Надо «ввязаться в драку, а там посмотрим», говаривал, на этот раз Ленин. Но очевидно, не всегда, простым перебором, хотя бывает, что делать нечего, годиться и он один. Считать купюры, надо думать. Цикл производства завершен, товар продан, на руках много банковской бумаги, билетов, и все та же проблема, куда их вложить. Только больше, так как денег больше. А рынок, вернее его сегмент, все тот же. Или, иначе, товар не продан, только в еще больших количествах, чем ранее. Но постоянный капитал подвергся абсолютному износу, а рабочие в лучшем случае бастуют, или вымерли вместе с устаревшей профессией. И кризис все больше, и денег нет совсем никаких, даже бумажных, разве что в виде «векселей», «активов», что никто уже не чтит. Поппер, таким образом, в особенности в лаконичных пересказах, часто выглядит человеком, что вместо того, чтобы благородно отбрасывать лож, почему-то все время выбрасывает часть истины. Причем «формально» как раз едва ли не ее половину. Мыслит блоком из одной второй, конечно «правой». Все время «врет». Так как половина известной истины, эта не вся. Это тем более забавно, если, например, значений истинности или выделенных логических значений не два, а больше. И вот все время методично отбрасываются, численные значения, например, что соответствуют двойке. А все остальные принимаются, например, численные значения, что соответствуют 1-му и 3-м. Дело в том, что есть случайные необходимости и случайность может быть необходима. В этом еще предстоит убедиться на примере форм законов сохранения движения. Открытие, как говаривал Гуссерль –это смесь инстинкта и метода. Если абсолютная истина не достижима вся и сразу, непосредственно, в форме гипотетико- дедуктивного и экспериментального знания, подтверждаемого практикой промышленной индустрии массового производства товаров, кроме прочего на основе в том числе и теорий преобразования и превращения энергии, что вырабатываются таким познанием, то из этого не следует, что не достижимы, относительные истины, что являются объективными. Если же гипотезы выдвигаются абсолютно случайно, то почему не могло, или, когда ни будь не случиться, так, что одна из них оказалась или окажется, абсолютно истинной. Религии ведь верят именно в такой случай, а вернее ближайшим образом, в событие откровения. Только, видимо, интервал ожидания должен быть огромен и более того актуально бесконечен. И вся демаркационная линия, что так, кажется, основательно выстраивалась Поппером, оказывается брешью. Он мог бы найти Бога, методом проб и ошибок. Короче, после появления Общей теории относительности, как говорят, «каждый физик или танцевал новый твист, не скрывая охватывавшего его ужаса перед ним, или жаловался на старость, мешающую научиться новому танцу». Так как «Эйнштейн изменил, древние ритмы танцев времени и пространства». Новая теория была «прекрасной неожиданностью».[7] Просто потому, что дарила надежду на то, что непрерывность может быть восстановлена поверх дискретности, и, не смотря на, «прости Ньютон», благодарность ему может быть вынесена, одним и тем же жестом.
«Сухой и скучный» анализ, теории познания Поппера, часто ограничивается констатацией формальных обстоятельств, вроде наличия формулы модус толленс(Modus tollens). Тем не менее, не забывая в своем месте, что был еще и «какой то» Аристотель[8]. Но что может быть делать, забывая, иногда, про Демокрита и Эпикура, атомистическую гипотезу. Научное знание – это случайный агрегат научных гипотез о мире. Невозможно установить их истинность, но можно фальсифицировать. Основным критерием разделения научного знания от знания не научного и оказывается эта фальсификация с опорой на опыт. Основу этого действия обращения к опыту, составляет метод проб и ошибок. Почему этот метод будет действовать и далее, как и прежде, это видимо не вопрос. Что, несомненно, применимо ко всякому познанию в определенной степени, в определенном смысле и направлении. Так, познание, что оперирует загадками и отгадками в игре ( Хейзинга) что осуществлялось, по-видимому, тогда, когда миф возможно был единственной формой интегрального знания, вполне укладывается, кажется, в эту схему. Но очевидно, что уже для этой формы познания, как показал Леви-Стросс, она не имеет места в чистом виде. Познание осуществляется и этими народами. И в формах познания, что знакомы этим людям, в их окружении, тем не менее, познание объективное. И с определенной точки зрения, невозможно решить хуже или лучше, чем в Новое время и время, что за ним следует. Просто потому, что оно не знает тех проблем, что породило научное познание Нового времени в Европе. Факт много раз подчеркнутый. Из сравнения амебы и Эйнштейна первая, несомненно, выйдет победителем. По одному простому критерию, она абсолютный долгожитель с известными допущениями и поправками на деление клетки и наследование генетического кода. И метод проб и ошибок, эволюции и мутации, удается ей, по-видимому, лучше всех. Но было бы глупостью признать поражение. Что только амеба и есть «путь истина и жизнь». Тем не менее, этот метод познания что присущ и ей, и Эйнштейну тот же самый, по мнению Поппера[9]. Плата за эту симметрию, что дарит Попперу взгляд на всеобщую черту или свойство познания, едва ли не абсолютная анархия. Как известно именно Локатосу принадлежит та честь, что он попытался фальсифицировать принцип фальсификации Поппера, не прибегая непосредственно к услугам диалектики. Одновременно, избегая Скиллы и Харибды, Поппера и Куна, совладать с анархизмом океана Фейерабенда. Что, как иногда утверждают, в свою очередь, пытался сделать это с анархизмом, Лакатоса и Попрера. Ибо и тот, и другой видимо отвергали абсолютную позицию, находящуюся вне опыта, как гарантию и источник теоретического знания, чем автоматически лишали себя возможности такого знания и соответствующих оценок априори. Так, противоположная оценка позитивности начинания Фейерабенда, чем должна была бы быть у Лакатоса, видимо встречается у Лиотара в «Состоянии постмодерна». «Со своей стороны П.Б. Медавар говорил, что "иметь идеи - это высшее достижение для ученого", не существует "научного метода", а ученый - это прежде всего тот, кто "рассказывает истории", но потом должен их проверять. «Фейерабенд объясняет это, опираясь на пример Галилея, и оспаривает, как "анархизм", так и «эпистемологический "дадаизм", выступая против Поппера и Лакатоса. (Feyerabend P. Against Method. London: NLB, 1975».[10] Коль скоро, всякая теория относительно, но истинна, то нет абсолютного критерия их различения и отсева, и потому, почему бы и нет, «да здравствует анархия!» Лакатос, у которого и буквы говорят, «дадаист». Поппер, как не странно, иногда, предстает, как свидетель непрерывности единства познания, если, не перед беззаконием, то перед наличием все возрастающей, да еще, как известно теперь с ускорением, проблемой, предстает с методом проб и ошибок, если ни с методом простого перебора. В то время, как Кун свидетелем революций парадигм, что ни оставляют никакой опоры кроме пустого слова «революция».
Следующие тезисы, как свидетельствуют об этом, принадлежат Попперу, пусть и в пересказе, в том числе и известного «коллективного автора» – материалистической диалектики, впрочем, легко распадающегося на отдельные имена и фамилии. Теории, что были опровергнуты: «отбрасываются, не оставляя после себя следов». Меняющие их теории не имеют с ними ничего общего, и требуется, чтобы они отстояли от прежних теорий весьма. Никакого накопления знания не происходит. И все что можно, это породить новую проблему, что позволит выйти из прежней проблемы, задрапированной случайными гипотезами, покрывалами Изиды. Проделать брешь или дыру. Сама проблема и есть опора. Поппер, как не странно, коль скоро был, все же, философским эпистемологом, в этом смысле, значимости и постоянства присутствия проблем, как никто иной близок к неокантианству Виндельбанда, что видел особенность философии в наличии вечных проблем, в отличие как раз от науки, чья проблема, таким образом быть может, как раз в том, что проблемы науки не вечные. Именно так познание и предстало в одном из писем Герцена[11] и для одного из персонажей его философствования. Удел такого познания, сорвав покрывала Изиды, найти лишь кислый плод познания. Оставшись без понятия, никогда не узнать почему, и что это такое. Может быть странно тем не менее, не смотря на иногда очевидные подтверждения позиции такого эпистемолога, что можно не видеть разницы между возможностью реактивации алхимии в химии и классической механики в теории Относительности.
Анархия, таким образом, и тут, не только в политике, остается одним из важнейших затруднений. И требуется найти знак Отца и избежать женитьбы на матери, обнаружив ее как объект, что необходимо фальсифицировать как такой. Просто потому, что все это вместе взятое обеспечивает доступ к желанию. Что, по-видимому, окончательно дезавуировало бы картину теории познания Поппера. Как, впрочем, и общий сюжет, в который он помещается творцами диалектики.
Догадываясь о том, насколько может быть тривиальной его теория выглядела бы с позиций психоанализа или революционного опровержения ложного сознания, Поппер поспешил объявить «конкурирующие» теории идеологиями, ни имеющими ничего общего с наукой, с которой его философская эпистемология как раз имеет много, ни смотря на различие в формах общественного сознания, науки, политики и философии, то есть, на различие: в институтах, отношениях, взглядах, теориях, языках и дисциплинах. Впрочем, и психологический комплекс перед фактом либидо, как и двойную тенденцию в политической экономии, все же ему довелось признать, как по крайней мере, следы от присутствия следов науки.
Большого сюжета или истории нарратива, таким образом было и действительно может быть все больше, как видно: родник, речушка, река, море. Океан проблем. А воз мог быть и ныне там. «Проблем все больше, а брильянтов все нет». Не говоря уже о возможных трудностях пушкинского Германа, что как известно, все же бросил борьбу, но с таким не завидным в общем смысле, исходом.
Но разве не таким же образом происходит смена новых моделей автомобилей, или появление новых отраслей автомобилестроения, в виде нарастания случая. Чему США обязаны появлением новых моделей автомобилей Форд в 70- годы. Оказывается, просто и не просто, кроме прочего, самолюбию владельца заводов, что мечтал, чтобы его машины выиграли престижные ралли в Италии. Один из мотивов А Маска кажется более объективен, избавить мир от загрязнения и парникового эффекта от сжигания углеводородного топлива.
Эта теория познания Поппера, высочайшая абстракция, в том числе и от конвейеров Форда. Ее недостатки – это недостатки в описании технологии этого производства и абстрагирования. Действительно, говорить об абсолютно, истинном автомобиле, кажется, смешно. Но автомобили меняются, фальсифицируются по моделям и сериям. И три действительно в определенном смысле, может быть базовое в этом отношении число. Проблема же перемещения в пространстве, становиться все больше. «На Марс». Но дело не только в этом. Любая из вышеприведенных метафор и аналогий имеет смысл, столь легко понимаемый и иногда забавный, потому, что есть эта формула фальсификации. От нее можно оттолкнуться, это нечто до осязания устойчивое, даже если лишенное способности суждения применение ее приводит эту формулу к устойчивой глупости. Последовательность говорят – добродетель философа. Под способностью суждения Кант, как известно, понимал, прежде всего, остроумие. Проблема с этой способностью, как известно, была в том, что ей невозможно научить и она, как опыт приходит лишь с опытом, без всяких теорий. «Остроумие и его отношение к бессознательному» психическому состоянию может вообще говоря легко пояснить, кроме прочего, - существовали в конце концов Платон, как и киники, каким образом могла появиться такая форма скрытой иронии, что видимо может быть прочитана в теории фальсификации Поппера. Действительно, если всякая теория должна быть опровержима опытом, то каким образом можно предпочесть одну другой, почему одна может считаться меньшей ложью или обманом, скрытой иллюзией, чем другая? И главное каким образом истинное знание может быть делом предпочтения, если не так, что разве может субъективная форма быть «оболочкой» объективного содержания? И вопросы эти таким же образом скорее, могут быть адресованы тем, кто продолжил дело Поппера, пусть бы и опровергая его опровержения, чем к самому Попперу, что глядит часто просто скептиком, что перестал претворяться прозорливым ясновидящим и высказался на прямую, в виду таких тезисов.
Сложность как известно в том, что мол исключительно догматическое понятие опыта, к которому привержен идеалист не позволяет ему утверждать, что в опыте может быть непрерывность свойственная основаниям теории, принципам. И на вопрос, где он встречал столько опыта, в котором Солнце хотя бы раз не взошло, он, быть может подобно Декарту, в прошлом военному офицеру, мог бы указать, как на Север, где Солнце может по полгода не заходить, и иначе не всходить над горизонтом, так и на войну, в ходе которой бывают самые невероятные вещи, как плохого, так и хорошего толка. Короче, разработанность структуры опыта, сложности, что сопутствует ему и активной стороны, благодаря которой истина может быть коррелятом свободы в высвобождении, довольно долго благоволили к идеализму, чем к материализму или позитивизму. И Поппер сдался, его учение о трех мирах, что явно больше чем два в кантовском, свидетельство тому, что мысль Декарта не так просто обойти игрой слов, пусть и по правилам Модус Толенс.
Иначе говоря, во втором, да и в первом приближении, «машина частного случая» оказывается слишком формальна и бессодержательна для отражения сложности истории научного познания и развития структуры опыта науки. Формализм свойственный такой внешней схеме, что для сочленения двух различных теорий в различных ситуациях познания и науках реализуется в различном содержании, призван лишь придать видимость непрерывности и однородности как предмету познания физики, так и научному знанию в процессе его развития. Этот прием, как и сама математика ничего не познает в известном смысле и методологически может быть не состоятелен в виде универсального способа систематизации научного знания. Скорее это триггер, что запускает желание дальнейшего развертывания истории развития науки, перед фактом ее дискретной предметной и исторической разнородности. Лишь некое многообразие прежде всего относительно точных инструментов, среди которых видимо ситуационная(релевантная) и возможная фрактальная логики, могут быть на первом месте способны предоставить возможность для рационального усмотрения многообразия смыслов перехода и уместности для различного рода научных теоретических построений.
Но можно оставить на время общий горизонт, тем более, что утверждалось: он весь выдохся, в виде больших историй, – и вернуться к тезису: «теорема не верна», во второй части текста. С тем чтобы, более детально проанализировав исходные формулировки примера, так и их источники, раскрыть как существо теоремы, так и примера с ее возможной не верностью, то, как она решалась и решается, и не превратить, кроме прочего, проблему понимания в виду исторического смещения и отстояния, что характерна для любой традиции, окончательно в анекдот. Уже могло стать понятным, что основными, формализованными инструментами в этом действии, могут быть релевантная или ситуативная логика, временная и модальная. Что может быть и все возможное многообразие таких этих дисциплин. Методологически, это предполагается философская теория познания не чуждая диалектике. Проблема может быть, таким образом, и в том, чтобы и ее клише не стали бы источником исключительно кислоты. Какого ни будь ЛСД, как и символическая логика Карнапа и ее приложения, грустной констатации, что надоело быть под грузом так написанного и сказанного. И какая ни будь совершенно не стесняющаяся и не боящаяся инквизиции по новым временам, новая ведьма не высказалась бы в открытую на весь свет шлягером. То есть, эти письмена не доводили бы исключительно до известного возможного возражения: «какое нам собственно может быть дело до того, что, какая то, там, теорема не верна».
«СТЛА»
Караваев В.Г.
[1] Лакатос И.Избранные произведения по философии и методологии науки. М, 2008.
[2] Ленин В.И. Философские тетради . М,1947, стр.259.
[3] Деррида Ж. Призраки Маркса.М,2006, стр 28.
[4] Теория метафоры. М,1990,
[5] Материалистическая диалектика как общая теория развития. М, 1982, стр.286-287.
[6] Сайт. Научные открытия 2009. Источник: http://www.bbc.co.uk
[7] Гарднер М.Теория относительности для миллионов. М, 1965, стр.83.
[8] Материалистическая диалектика как общая теория развития. Книга третья. М,1983,стр.17-18.
[9] МД. Т.2. М,1982, стр.287;288.
[10] Лиотар. Ж. Состояние постмодерна. Стр.143-145.
[11] Герцен. Избранные философские произведения. Т.1.М,1948, стр.14-15.