В омуте около нашей мельницы никто никогда не купался. Говорили, там дна нет, вода ледяная даже в летнюю жару. А еще шепотом, крестясь, передавали друг другу, что в омуте черти живут, самые настоящие. Мельник Михей их много раз видел, а он мужик серьезный, врать не будет. Правда, про Михея тоже шепотком да с оглядочкой говорили, что мельник дружит со всякой нечистью и сам на черта очень даже похож.
Вот в этот омут и упал однажды наш местный дурачок. Это осенью было. Чего он полез к мельничному колесу? Ударило дурачка лопастью колеса, нырнул он в воду и с концами. Кто-то видел, сбежались люди, пробовали багром в воде пошарить – жалко, какой-никакой, а человек все-таки. Нет, не удалось подцепить.
Тут прибежал к мельнице и Гришка Макарихин. Разом скинул с себя рубаху и в воду. Несколько раз нырял! Не мог найти. Последний раз вынырнул, вылез на плотину и, стуча зубами от холода, сказал:
- Всё! Поздно! Не ищите. На дне он, лежит, а на нем черт, похожий на бабу, сидит. Мне эта чертовка сказала, что через три дня утопленника отдаст.
- Неужто в воде можно говорить?
- Знаками показала.
Через три дня, действительно, утопленник всплыл и был похоронен за оградой кладбища.
Теперь о Гришке поподробнее. Макариха – это мать его, вдова уже. Одна она и растила своего сына. С малых лет Гришка был смелым, отчаянным, но мать слушался. Только Макариха и могла ему что-то приказать. А так-то он сам был предводителем для своих сверстников. Вот и задумал Гришка Макарихин, слыханное ли дело, подняться против куликовской молодежи.
Деревня Кулики была от нас в семи километрах. Ох, и озорная там была молодежь! Где праздник, гуляние, тут и они! Идут куликовские посередине улицы, песни орут и ждут, когда кто-либо их затронет. Впереди, в центре, их предводитель Шуран, широкорожий, здоровый такой. Идет, зубы скалит и на гармони наяривает! По краям этой организованной компании самые крепкие из парней, кто послабее, в середине идут. Чуть что, сразу в драку, дружно, всей толпой.
А к ним на гуляние ни-ни! Даже не моги! Ноги не унесешь.
И как-то к осени, в Ильин день, кажется, куликовские парни прямо остолбенели – посередине улицы в Куликах в открытую, не таясь, шла компания михайловских парней во главе с Гришкой Макарихиным! Кто-то из парней играл на гармони, а остальные во всю глотку выкрикивали обидные для куликовских частушки.
Дрались зло, остервенело. Не один из участников этой драки, названной потом Куликовской битвой, падал и не по разу в придорожную канаву. Самому Шурану два ребра сломали и нос расплющили.
Надо сказать, что у нас дрались всегда по-честному. В руки ничего не брали, за нарушение этого правила свои же потом могли жестоко наказать. Упавшего не трогали, разрешали или подняться, или в сторону отползти. Да, женатые принять участие в драке не могли. И самый замечательный закон: если местная девушка подбегала к дерущимся и, обняв кого-то, собой защищала его – всё, этого понравившегося местной девице хлопчика уже не трогали, иди с Богом!
Михайловских было поменьше, пришлось им всё-таки отступить, но не бежали, как раньше, а отходили вполне с достоинством, унося тех, кто идти не мог. Своего предводителя парни вели под руки.
Недели две Гришка, да и не один он, кровью отхаркивался, но, помаявшись, пошел на поправку.
А тут из деревни Васькино молодежь взбунтовалась против куликовских! Теперь уже в следующий праздник в Куликах васькинские прошлись с песнями и вызывающими на драку частушками. И тоже жестоко бились.
Больше того, из других деревень в Куликах на праздники стала появляться молодежь. Иногда уже и без драк обходилось, потому что компаний было много, и не понимали, кто кого бить должен.
А потом в Кулики, вообще неслыханное дело, и сватов стали засылать. Куликовские девки, как невесты, на втором месте после устретенских шли. Устретенские бабы шибко плодовиты были, а куликовские – на работу злые и в любви горячие.
Когда парней стали забирать на войну, Шуран, получив повестку, приехал в село к Гришке. Отдал ему свою гармонь, посидели, распили они четверть самогону, песни попели, обнялись и всё, расстались навсегда.
На войне почему-то особенно куликовским не повезло, мало кто из них вернулся домой. Шуран еще в сорок втором подо Ржевом пропал без вести.
Гришка Макарихин тоже недолго поиграл на шурановской гармони: месяца через два и он получил повестку. Но прошел всю войну, погиб уже в Праге, там и похоронен. А уже после войны к Макарихе приехали какие-то военные, отдали ей полчемодана Гришкиных орденов и медалей. Но, правда, толком ничего о нем так и не рассказали.
…Я застал деревню Кулики. Ну, не саму деревню, а несколько жилых в ней домов. Это мы в начале лета ходили с учениками в поход и остановились здесь на отдых. Приготовили обед и прошлись по бывшей деревенской улице. Среди учеников были дети и васькинских родителей, и шешургских, и михайловских. А один мальчик - с куликовскими корнями, он каждое лето проводил в Куликах у своей бабушки. Он и рассказывал нам, что где находилось в этой деревне, и какие страсти когда-то кипели в праздники на этой уже заросшей травой улице.
В одном месте, там раньше конюшня была, кто-то рассмотрел в траве позеленевший от времени колокольчик. Этот сувенир вручили мне в доказательство, что действительно здесь когда-то бурлила настоящая жизнь. Такие колокольчики вешали под дугой в особенно торжественные случаи, запрягая пару, а то и тройку самых резвых коней.
- Эх, залетные! Понеслись, родимые! Берегись, православные! Так-то вот!
(Автор - Владимир Щеглов)