Памяти моей бабушки Людмилы Фёдоровны Трошиной
Человеку мало просто уйти откуда-то, — он должен верить, что куда-то придет…
— Пойдем, нас ждут…
Он оказался возле меня столь быстро и столь неожиданно, что я даже растерялся в первую секунду. А следом — испугался и возмутился одновременно.
— Нет, как это пойдем?! Нет, так нельзя! Ну, что Вы! Я не могу так сразу, у меня куча дел еще не переделана!
— Пойдем…
И мне стало страшно, очень страшно. Такой дикий, животный страх я уже испытывал — в детстве, когда впервые понял конечный смысл жизни. Мне было тогда лет, наверное, шесть или семь. Я лежал в кровати, пытаясь заснуть, и вдруг, ни с того, ни с сего, познал правду жизни — понял, что я обязательно умру. В тот же миг у меня перехватило дыхание, сердце превратилось в маленький комочек, как будто кто-то сжал его тяжелой рукой, а все мое существо охватил нестерпимый ужас от абсолютной неизбежности смерти. Одним рывком я сел в кровати, сбросил одеяло и тут же скатился на пол. «Нет! Нет! — шептал я горячим шепотом, катаясь по полу. — Не хочу! Не хочу!». А слезы, тонкими, солеными ручейками сами собой лились из глаз… Позднее это повторялось еще несколько раз, до тех пор, пока я не свыкся с тем моим детским открытием смысла бытия, не загнал это знание куда-то глубоко в душу. Свыкся, но не смирился… Да и свыкся ли...
И сейчас я совсем не хотел идти с ним, явившимся как-то незванно, нежданно, не вовремя. Поэтому я начал говорить — быстро и сбивчиво, пытаясь объяснить ему, почему я не могу пойти с ним, желая уговорить его, отговорить его, остановить…
— Нет! Ну, Вы сами подумайте! Я Вам сейчас расскажу! У меня дети, двое — Мишка и Олечка. Мишка, конечно, уже большой, ему семнадцать. Умный, хороший парень, учится хорошо, характер у него хороший…
«Господи, что это я заладил, как попугай — хорошо, хорошо! Наверное, на жалость давить надо», — подумалось в этот момент. И я моментально перестроился:
— Да, Мишка хороший, но еще очень незрелый, сырой, что ли. Ему трудно. Я ведь вижу — он такой одинокий. У него друзей мало, а, может, и вообще нет — так, приятели. Я с ним разговаривать люблю, и он со мной любит — о жизни, о душе. Может быть, я его единственный друг. Нам так здорово вместе — ходим, гуляем, беседуем. Как же он без меня-то, Мишка? Ему трудно будет, тяжело, он не переживет… И вообще, Мишка только-только в жизнь вступает и отцовское плечо ему просто необходимо… Я же из него настоящего мужика хочу сделать — доброго, сильного, мудрого…
Он смотрел на меня своими глубокими глазами, проникающими в самую душу, и молчал. В ожидании меня.
— Мишка мне про себя все-все рассказывает, — не решался остановиться я, в надежде потянуть время. — У него сейчас любовь несчастная, а у меня прямо сердце раздирается, когда смотрю, как он страдает. Мишка стихи вот начал писать. Я как-то прочитал ненароком — так себе стихи, конечно, да уж ладно. Я-то понимаю его, тоже мальчишкой был и любил беззаветно. Я сочувствую ему, и рад за него. Но вот то, что друзей у него нет — это плохо.
Он молчал.
— А Олечка? — судорожно продолжал бормотать я. — Она совсем маленькая, ей всего пять лет. Знаете, Олечка очень сообразительная и наблюдательная. Мы с ней тоже любим гулять. А когда гуляем, то всегда ищем красоту. Сначала я ей красоту показывал. Вот идем мы с ней по парку, дерево стоит, старое такое дерево, лет сто ему, наверное. Я ее к дереву подведу, на руки ее возьму. Мы с ней кору гладим, пальцами по извилинам ствола водим, листочки-веточки рассматриваем. И я ей всегда говорил: «Смотри, Олечка, красота какая — и эти извилистые борозды на старой коре, и просвечивающие на солнце, звенящие каждой прожилкой листочки. А если от дерева подальше отойдем, то и само оно — большое, раскидистое, — тоже красота!». А теперь уже и она мне красоту показывает. «Папка, — кричит, — гляди, красота!». И тычет ручкой в облако, или в цветок, или в собаку соседскую, сенбернара. Мы с Олечкой очень уж больших собак уважаем…
Он стоял напротив меня и терпеливо ждал, когда я закончу. А я не хотел заканчивать! В голове крутилась одна-единственная мысль: «Надо говорить, говорить, говорить, глядишь и пронесет!» А что говорить? Как говорить? Предательское желание выставить себя в лучшей свете причудливо смешивалось с пониманием необходимости полнейшей искренности. Вот и получалось, что речи мои оказывались какими-то перепутанными — с вороватым намерением извернуться. Сердцем я чувствовал, что это не спасает, но разум раз за разом сам нашептывал слова. И я говорил, нес невесть что, а он ждал — спокойно, привычно, даже устало, глядя на меня своими глубокими глазами, проникающими в самую душу.
— Пойдем, — вновь повторил он.
— Нет! А дети… Я же объясняю — Мишка и Олечка… Как же без меня…
Он молчал.
— А жена? Оксанка? — ухватился я за новый довод. — Знаете, как мы с ней познакомились? О, это была целая история! Я еще студентом был, на практике в школе, а она, Оксана, была моей ученицей, как раз в десятом, выпускном, классе. Я и знать ничего не знал тогда, ведать не ведал, а она в меня влюбилась. Да так, что… Чтоб рядом со мной быть, в наш институт поступила, на наш факультет. А потом еще два года меня ждала — нет, не надоедала совсем, просто ждала. И ведь надо же такому случиться — я тоже в нее влюбился. У нас такая любовь была — не поверите, как в романах! Да и сейчас — вроде бы столько лет прошло, дети растут, забот полон рот, а все равно, как увижу ее — сердце прямо щемит, сил нет. Да и она, я же вижу, знаю, без меня не может. Мишка смеется над нами все время — ну, голубки, елки! А мы и впрямь как голубки — и под ручку, и за ручку, и в щечку целуемся. Нам так тепло друг с другом! Конечно, всякое у нас бывало, но мы все преодолели, все превзошли. Она, Оксанка, меня вот от пьянства спасла. Ей Богу, из такого болота вытащила! Я ведь сколько лет уже не пью совсем!..
Я говорил, говорил. А он все ждал, устало глядя мне прямо в душу. И странно — чем больше я говорил, тем спокойнее становился. Поначалу прошел отчаянный, нестерпимый страх. Потом куда-то исчез и испуг. Осталось лишь легкое беспокойство, которое и побуждало меня не прерываться.
— Вот видите, — продолжал я, но уже не столь напористо, как раньше, — семья, дети… А сколько я еще сделать обязан? У меня ведь завтра комиссия. Вы только подумайте — начало года, а они ни с того, ни с сего приезжают проверять! Они у соседей такой бедлам навели, того и гляди директора снимут. Сашка меня слёзно просил, чтобы я завтра был на работе кровь из носу…
А он все ждал.
— Нет, ну, правда! Школа-то новая, ее еще запустить надо. Все-таки, первая моя школа, полностью моя — я же директор теперь. Мы столько всего напридумывали. Хоть и тяжело с деньгами, а все равно — вертимся, ищем, верим. Сашка, друг мой институтский, приехал. Я его из другого района вытащил. Он теперь театр школьный открывает, ансамбль организовал народный. Такие песни поют, так здорово танцуют! Я думаю, уже в этом году мы все призы на конкурсах возьмем! А Нелли Петровна — она же расцвела в этой школе. Такой завуч из нее получился — мне все другие директора черной завистью завидуют. Опять же отчеты сейчас идут, тарификация… Вот ремонт надо срочно в пристройке делать. Серьезно! Молодая учительница, Верочка, запихала окурок в умывальник. Это было в пятницу. И, как назло, в это время воду отключили. Они, там, в учительской, кран туда-сюда вертели, да так и оставили открытым. А вечером, прямо под выходные, вода пошла, да еще горячая. Всю пристройку залило напрочь! Краска отслаивается, потолки обваливаются, паркет взбучился. Я в это воскресенье кого мог собрал из учителей, так мы целый день возились, воду убирали. Теперь вот надо деньги на ремонт искать. И учительницу надо бы наказать, да жалко… Вот, вызвал ее сегодня, сидит в «предбаннике», трясется, небось, от страха… Да нет, без меня никакого ремонта не получится — полгода будут тыркаться-мыркаться…
— Пойдем, пора… — повторил он все те же слова.
Ну, еще, еще одна попытка! Последняя!
— Я же книгу не успел написать! Весь материал собрал, осталось только сесть за машинку и отстукать. Я уже и с издательством договорился. Все времени не хватало, никак не хватало времени. Сами же видите — дети, семья, работа… А книга должна занятная получиться. Нет, конечно, совсем уж новым словом в педагогике ее не назовешь, но очень полезная, особенно для практиков, таких же учителей, как я сам. Я когда Сашке рассказывал, о чем писать хочу, он сначала смеялся, а потом советы давать начал. И дельные такие! Прямо в точку. Я ему даже соавторство предложил, да он отказался. Говорит, не мое это дело — книжки писать, мне нужна конкретная работа…
Он слушал меня, все еще слушал. Хотя, он, да и все они, и должны, наверное, быть такими — терпеливыми, беззлобными, спокойными. Да и куда им спешить? Это мы, грешные, суетимся как муравьи или мухи, дергаемся, а подумать о душе-то и некогда. И, все больше и больше успокаиваясь, я вдруг от поспешных и судорожных рассказов-уговоров перешел к неспешным размышлениям — о душе, о жизни. Я и раньше много о душе думал, много задавал себе вопросов.
Как-то так уж сложилось, что всегда хочется сколь можно больше задавать вопросов, нежели давать ответов. Нет, ответы, тем более приятные, простые, греющие душу, я тоже люблю. Но ведь куда ни кинь, а получается так — дал, нашел ответ, обрадовался и вдруг понимаешь, что обрадовался только на время, причем, довольно-таки на короткое время. Ведь как это бывает обычно — найденный ответ, так или иначе, соответствует истине. И, казалось бы, слава Богу. А вот дальше и начинается самое сложное. Отысканной в муках и страданиях истине нужно служить. Служить честно и истово. Как раз на это сил-то и не хватает. Собственных сил не хватает. Ведь истина — это всегда идеал, которому необходимо соответствовать. Только — можно ли? И сам слаб, и окружающие тебя не слишком много предоставляют тебе возможностей. Наконец, — и это самое главное, — сама жизнь только и делает, что отлучает тебя от истины.
Вообще это парадоксальная вещь! Жизнь хочет идеала, и жизнь же всячески мешает его существованию. От этого понимания очень горько, обидно. Иногда, так просто страшно. Страшно для ломоты в зубах, до кромешной тьмы в глазах. Ты хочешь быть хорошим, а то и самым лучшим, но понимаешь, что не сможешь, не сумеешь. Тогда хочется сделать хотя бы сколько можно больше хорошего. И это, если и получается, то уж получается с диким скрипом и огромным трудом. И, кажется, — нет сил, нет сил, нет сил.
А еще боишься вдруг оказаться в один прекрасный момент совершенно бесталанным, абсолютно бесплодным. Конечно, можно царапать бумажку ручкой, можно разговаривать умные разговоры, можно делать некое дело. Но однажды остро и больно ощущаешь, что толчешь воду в ступе, пустопорожне тратишь время, нервы, силы. И свои, и чужие. И не видишь выхода, не чувствуешь перспективы. Ибо все давно сказано, все написано, все давным-давно сделано. Нужно ли доказывать и искать заново?..
Нет истины на земле. Истина есть только ТАМ…
Да, видно, и в самом деле он прав — пора. И что я заладил — дела, дела! Они и без меня сделаются, не на мне же одном свет клином сошелся. Дети — вырастут, жена — будет помнить… А мне откроется истина…
Вот чего по-настоящему жалко, так это…
— Пойдем, — в который раз уже повторил он, — нас ждут.
И сразу же, где-то ТАМ, вдали и вверху ярким светом засияло пятно, глядя на которое я понял — да, ТАМ на ждут. Страх и даже легкое беспокойство оставили меня. Я не испытывал усталости и боли. Я смирился. Я увидел путь к истине.
— Пошли, — наконец-то ответил я и добавил вполголоса, — жаль только, что недолюбил…
И странное ощущение охватило меня. Оно росло откуда-то изнутри, пропитывало каждую клеточку, каждую пору моего тела, наполняло светом и радостью каждую частичку моей души. Я знал, я определенно знал, как называется это ощущение! Да-да, я испытал его — очень давно, в детстве, когда проснулся утром, а рядом сидела бабушка и она нагнулась ко мне и поцеловала в щеку. А потом, когда я окончательно проснулся, и сел в кровати, она обняла меня и прижала к себе — крепко-крепко. А ее руки, ее губы, ее волосы пахли пирогами с яблоками и плюшками с сахаром. Теми самыми, которые я так любил, и которые она пекла всю ночь. Для меня и моего брата. И меня тогда охватило точно такое же чувство, что и сейчас — радости, тепла и любви. Да-да, любви! Вот, вот это слово — любовь! Я любил! Любил весь мир, всех-всех! Любовь так переполняла меня, что, казалось, я, того и гляди, взорвусь и разлечусь по свету яркими цветными брызгами теплого ливня — ливня любви! Вот тогда-то и залью всех, и новая жизнь, оплодотворенная мною, взойдет к небесам, и я, уже живущий ТАМ и познавший истину, продолжусь в этой новой жизни…
— Пошли, — повторил я и протянул руку. Он взял мою руку и уже повернулся ко мне спиной, собираясь вести за собой, как неожиданно обернулся, и внимательно посмотрел на меня своими глубокими глазами, проникающими в самую душу.
— Что? — спросил он.
— Да вот, — как-то засмущался я, поняв, о чем он спрашивает, но уже стесняясь отвлекать его всякими глупостями, — я вдруг понял, что недолюбил…
Он замолчал, прислушался к чему-то, замер, закрыл глаза, как будто ожидая чьего-то распоряжения. Через секунду он открыл глаза вновь:
— Ты был прав. Тебе еще рано идти со мной.
Он отпустил мою руку, повернулся спиной и стал медленно удаляться. Крылья его взмахивали часто-часто и так сильно, что принялись хлестать меня по щекам. Мне стало больно, очень больно…
...........................................................
— Славка, очнись! Да очнись же! Ну, что ты с нами делаешь! Господи, давай, давай, дыши, миленький, дыши! Славка, дыши, тебе говорят! — эти слова вошли в мое сознание одновременно с ощущением боли. Кто-то упорно хлестал меня по щекам и сильными, ритмичными толчками давил на грудь.
Я открыл глаза. Первое, что я увидел — потолок. Потом — лицо Сашки, склонившееся надо мной и покрытое капельками пота, его ладони. Чуть дальше — Верочка со стаканом воды, который она почему-то держала надо мной. А рядом с ней — Нелли Петровна, испуганно прижавшая руки к губам и что-то неразборчиво бормотавшая.
— Очнулся! — радостно заорал Сашка, да так, что Верочка вздрогнула и расплескавшаяся вода вылилась прямо на меня.
— Живой! — продолжал орать Сашка. Его физиономия расплылась в улыбке. — Ну и напугал ты нас, Славка, мы уж думали — всё…
Я попытался приподняться с пола.
— Ты лежи, лежи, Славочка, сейчас «скорая» приедет, — запричитала Нелли Петровна. И добавила тихо: — А я молилась за тебя…
Я перестал дергаться, тяжело опустился на пол, облизал языком пересохшие губы и, глядя на их счастливые лица, прошептал:
— Ребята, как я вас люблю…
Человеку мало просто уйти откуда-то, — он должен верить, что куда-то придет… Человеку мало только верить, — ему еще нужно идти.
Автор: Сергей Перевезенцев
Другие рассказы можно почитать здесь:
Осенний сон человека, которого никогда не было
Дом, который построил дядя Вася