В наших предыдущих заметках мы разбирались: бог ли Ярило и если да, то бог чего. В обеих статьях я упоминал некие игрища ритуального характера, но подробно на их описании не останавливался. Сегодня я приведу цитаты исследователей славянской мифологии, сохранившие для нас сии обряды. Слово предоставляется Льву Прозорову (цитата из его книги «Боги и касты языческой Руси»): В Белоруссии Ярилу (Ярылу) встречали 27 апреля – почти в те же дни, когда литовцы, пруссы, жмудь и иные балтийские племена пили пиво, славя Пергрубия-Переплута. Самого Ярилу белорусы представляли в виде прекрасного молодого всадника на белом скакуне, в белом одеянии и в венке из цветов, держащего в левой руке – снопик ржи, а в правой – человеческую голову (символы, соответственно, жизни и смерти). В посвящённый его встрече день наряжали Ярилой девушку, и вели коня, на котором она восседала, по полям, с песней:
Волочился Ярило,
Да по всему свету:
Полю жито родил,
Людям детей плодил.
А где Он ногою,
Там жито коп
В наших предыдущих заметках мы разбирались: бог ли Ярило и если да, то бог чего. В обеих статьях я упоминал некие игрища ритуального характера, но подробно на их описании не останавливался.
Сегодня я приведу цитаты исследователей славянской мифологии, сохранившие для нас сии обряды.
Слово предоставляется Льву Прозорову (цитата из его книги «Боги и касты языческой Руси»):
В Белоруссии Ярилу (Ярылу) встречали 27 апреля – почти в те же дни, когда литовцы, пруссы, жмудь и иные балтийские племена пили пиво, славя Пергрубия-Переплута. Самого Ярилу белорусы представляли в виде прекрасного молодого всадника на белом скакуне, в белом одеянии и в венке из цветов, держащего в левой руке – снопик ржи, а в правой – человеческую голову (символы, соответственно, жизни и смерти). В посвящённый его встрече день наряжали Ярилой девушку, и вели коня, на котором она восседала, по полям, с песней:
Волочился Ярило,
Да по всему свету:
Полю жито родил,
Людям детей плодил.
А где Он ногою,
Там жито копною,
А где Он глянет,
Колос зацветает.
Существует, кстати, подобная песня о козле: «Где козёл ходит, Там жито родит». Козёл, во-первых, символ плодородия, а во-вторых, одно из самых популярных жертвенных животных у всех индоевропейских народов. Связь между Ярилой и темой жертвы рассмотрим чуть ниже, пока коснемся темы плодородия. Подобные белорусскому Ярилину дню праздники отмечались на Украине, у словенцев и хорватов, когда чествовали «Зелёного Юрия» – имя Юрия созвучно Яриле, и изображали этого святого на белом коне, ряженые же в его честь украшались венками из цветов и трав. В словаре древнерусских художников «ярь» – зелёная краска (к слову, читатель – вы видели когда-нибудь зелёное солнце? И я нет). Песня в честь Юрия – «Святой Юрий по полям ходил, По полям ходил, Да жито родил» – почти повторяет белорусскую песню в честь Ярилы. Но если встреча Ярилы весной была вполне пристойным действом, то буйные праздники в честь Ярилы летом по части разгула не уступали прославленной множеством писателей и сценаристов Купальской ночи (на которую кое-где и приходились).
Епископ Тихон Задонский, впоследствии произведённый православной церковью в святые, в 1763 году увещевал свою собравшуюся на чествование Ярилы в конце мая паству: «Из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некакий был идол, называемый именем Ярилой, который во сих странах за бога почитаем был, пока ещё не было христианского благочестия». Это считается первым упоминанием о Яриле – но, если прав Фаминцын, то дату первого упоминания надобно значительно сдвинуть в глубь времён – по крайней мере до 980 года. Ярилу на воронежских торжествах изображал мужик с раскрашенным белилами и румянами лицом, одетый в бумажный колпак с бубенчиками и украшенный лентами и цветами. Происходил его праздник в первый день Петрова поста. Идол Ярилы по местному преданию стоял на горе рядом с Галичем (Костромским), и там в честь него праздновали трёхдневный праздник в неделю Всех Святых. Позднее в Галиче Ярилу изображал старик. В Суздале, по отражённому в местной летописи сказанию, находился идол «Яруна». В Кинешме Ярилу праздновали на лесной поляне, два дня. В первый день Ярилу встречали, во второй – хоронили. Похороны Ярилы – обряд, распространённый на территории России и Украины, изображение Ярилы – чучело из соломы или из зелёных ветвей, но кое-где изготавливали Ярилу и Ярилиху из глины – наделённое огромным половым членом (каковой, кстати, кое-где именовался яруном), сжигалось, топилось или закапывалось в гробу – то есть предавалось погребению либо по древним Языческим обычаям, либо уже по-христиански. Несли «умершего» обыкновенно женщины и девушки, с громким плачем и воплями: «Не встанет он больше! Какой же он был хороший!» Шедшие вслед за «погребальной процессией» мужчины комментировали: «Баба небреше! Вона знаеть, шо х…й солодче меду!» и другими забористыми выражениями. Хоронил чучело Ярилы иногда старик.
Праздники Ярилы были рассредоточены по всей весне и первой половине лета. Причиной этому были христианские праздники пасхального цикла и связанные с ними посты, перепахавшие первую половину года, да простят меня христиане, как свинья огород. Впрочем, масштабы разрушений, как мне кажется, не столь велики, как полагает, например, Л. С. Клейн, видящий и в Масленице обряды, оттесненные туда с… Купалы. К таковым он относит, например, сожжение чучела Мары – Богини Зимы и Смерти, полагая, что изначально чучело всё же было мужским и обозначало Ярилу – точнее, Перуна, которого Клейн видит и за этим Языческим Божеством. Но в Индии, скажем, именно весной проводится ритуал утопления в речке изображений Кали – индоарийской Богини, которую можно рассматривать как соответствие Маре. Впрочем, вернёмся к Яриле. Если с обрядом его встречи всё более или менее ясно – двадцатые числа апреля – то срок его «похорон» смещался по календарю в разных местностях от Троицы до первого понедельника после Петрова поста (29 июня). Петров пост, кстати, церковники когда-то ввели исключительно для того, чтоб «накрыть» им буйные празднества в честь Ярилы и Купалы. Вне Руси его не знали и не знают. Любопытно, что на Вологодчине (почему-то только в ней) об этой стороне Петровского поста помнили, согласно сообщениям этнографов, до XIX века. Впрочем, сейчас дата празднества Ярилы установлена с удовлетворительной точностью.
И это снова заслуга Б. А. Рыбакова. Изучив календарные метки на кувшине из села Ромашки, на речке Рось, относящемся ко временам так называемой Черняховской культуры, к IV веку, академик взял за точку отсчёта изображение колеса с шестью осями – уже известного нам громового символа, предположив, что это – Перунов день 20 июля. Отсчитав от него двадцать семь дней-зарубок назад, Рыбаков обнаружил два косых креста – символ костров Купалы. Особо отмечена была дата 12 июля, когда Громовержцу выбирали жертвы. После Перунова дня начинаются жатвы, и заканчиваются в тех краях, где лепили кувшин, седьмого числа августа месяца, что и отмечено на кувшине символическими изображениями двух серпов и снопов. Наконец, на делении, соответствовавшем 4 июня, учёный обнаружил обозначение деревца – и указал, что именно в этот день, по свидетельству А. М. Горького, в Нижнем Новгороде провожали Ярилу, завивая берёзку, и скатывали с горы огненное колесо. В тот же день, в далеком Вольгасте, в земле поморян, ещё не ставшей германской Померанией, немецкие монахи проповедник Оттон из Бамберга и его спутник Сефрид видели «около четырёх тысяч человек, собравшихся со всей страны. Был какой-то праздник, и мы испугались (к сожалению, не до такой степени, чтобы покинуть славянские земли. – Л. П.), увидев, как безумный народ справлял его играми, сладострастными телодвижениями, песнями и громким криком». Описание, чуть ли не дословно повторяющее отзывы отечественных церковников о празднествах в честь Ярилы: «Жёнам же и девам плескание и плясание, и главам их накивание, устам их неприязненный клич и вопль, все-скверные песни, бесовские угодия свершахуся, и хребтом их виляние, и ногам их скакание и топтание; ту же есть мужем и отроком великое прелщение и падение, ту есть на женское и девическое шатание блудное им воззрение, такоже и жёнам мужатым беззаконное осквернение и девам растление». Атмосфера таких празднеств великолепно передана замечательным русским поэтом Сергеем Городецким в цикле стихов «Ярь». В стихотворении «Ярилу славят» описывается стоящий под деревом «дубовый Ярило на палке высокой», у подножия которого «две тёмные глыбы» – идолы Удраса и Барыбы, судя по контексту, воплощения оплодотворения, беременности («А ты, Барыба, оберемени, пустые дни прочь отгони»). Являются ли эти божества поэтическим вымыслом автора или реальными местночтимыми спутниками-«прибогами» Ярилы на Псковщине, родине поэта, сказать затруднительно, но в целом вид – дубовая «палка» с утолщением-личиной наверху и две округлые «глыбы» у ее основания – достаточно откровенный. Жрицы Ярилы поют ему гимн-призыв:
Ярила, Ярила,
Высокой Ярила,
Твои мы.
Яри нас, яри нас Очима.
Конь в поле ярится,
Уж князь заярится,
Прискаче.
Прискаче, пойме Любую.
Ярила, Ярила,
Ярую.
Ярила, Ярила,
Твоя я!
Яри мя, яри мя,
Очима сверкая!
Этот великолепный Языческий гимн, где «ярь»-вожделение скользит по грани «юра» – откровенной похоти (по созвучию с коим словом Юрий-Георгий и стал, очевидно, «заместителем» Ярилы в народном христианстве), не переступая её, пожалуй, не имеет подобий во всей русской литературе. Очень возможно, что Городецкий, известный своим вниманием к местному фольклору родного края, сам и наблюдал подобные обряды.
Впрочем, вернёмся к празднику, отмечавшемуся 4 июня поморянами. Праздник отмечался в честь Яровита (или Геровита – славянорусское «яр» немецкие авторы передают, как «гер»: «Герполт» – Ярополк, «Герецлейф» – Ярослав). Жрец, ритуально «преображавшийся» в этого Бога, одевался в белое одеяние и венок и говорил: «Я – твой Бог. Я покрываю всходами поля и листьями леса. Плоды полей и деревьев, приплод скота и всё, что служит нуждам людей, в моей власти». Другой же праздник Яровита приходился на двадцатые числа апреля – точно как белорусского Ярилы и общеславянского «Зелёного Юрия». Атрибутами Яровита были также, кроме белого, как у белорусского Ярилы, коня, щит и копьё (вооружение скорее общинного ополченца, нежели профессионального воина-дружинника). Точно теми же атрибутами впоследствии снабдят христианские иконописцы святого Юрия-Георгия (само имя которого, кстати, обозначает «Земледелец»). Даты праздников, однокоренное имя, общая власть над вешней зеленью и плодами, белое одеяние и венок – любопытно, что ещё надо, чтоб понять, что Ярило и Яровит – один Бог?
Ярилой же – точнее, Гарилой – называли сербы весенний праздник и изготовляемую на нём ритуальную куклу с признаками мужского пола. Восточные сербы и болгары называли подобную куклу «Германом» (вспомним – «яр»-«гер»), делали её обыкновенно из глины, и тоже с подчёркнутыми знаками пола. Праздниками Германа были 23 апреля (!), 22 июня (летний солнцеворот, на который и у восточных славян часто сдвигались обряды Ярилы), и 12 мая – праздник «настоящего», христианского святого по имени Герман, ставшего объектом этого совсем не христианского культа из-за весеннего праздника и созвучного имени. Иногда, впрочем, «похороны Германа» не приурочивались к какой-то конкретной дате, а просто производились для того, чтоб повлиять на погоду. Хоронили Германа женщины (как и русского Ярилу), печально напевая: «Умер Герман от засухи, ради дождя» (или наоборот: «от дождя ради вёдра», в зависимости от того, что требовалось хоронившим). Считалось, что тучи с дождём придут оттуда, куда указывает шапка глиняного Германа, и уйдут туда, куда указывает его… гм… мужское достоинство.
Елена Евгеньевна Левкиевская («Мифы русского народа»):
Крестьяне справляли празднества в честь Ярилы вплоть до начала XX века, и назывались такие празднества «Ярилиными игрищами», «Ярилиными гуляньями» или просто «ярилками». «Ярилины гулянья» обычно происходили с апреля по июнь (до Петровского поста), и, как правило, их приурочивали к какому-либо церковному празднику, хотя характер празднества был очень далёк от православных правил поведения. Одно из самых старых описаний Ярилиных игрищ оставил преосвященный Тихон Задонский. В мае 1765 года он наблюдал в Воронеже, как на традиционное место празднования Ярилы «множество мужей и жён старых и малых детей… собралось. Между сим множеством народа я увидел иных почти бесчувственно пьяных, между иными ссоры, между иными драки, приметил плясания жен пьяных со скверными песнями». Собравшиеся выбирали парня, который должен был изображать Ярилу, наряжали его в обвешанную бубенчиками и колокольчиками одежду, голову убирали цветами, а в руки давали колотушку. Он возглавлял шествие, а остальные шли следом, изо всех сил колотя в барабаны или печные заслонки.
Эти игрища и в конце XIX века носили самый разгульный характер: все собравшиеся пили безо всякой меры, пели нескромные песни, плясали, разбивались на парочки. Недалеко от Рязани ярилки праздновали ночью. Неженатая молодежь – семейных на гулянье не допускали – собиралась на холме, который назывался Ярилина плешь, и разжигали костёр. Этнограф, описавший этот обычай по рассказам местных жителей, спросил у одного из участников игрищ, кто же такой Ярила, и получил ответ: «Он, Ярила, любовь очень одобрял». А название «Ярилина плешь» восходит к очень древним по происхождению, однако существовавшим ещё в начале XX века обрядам «погребения Ярилы», совершавшимся поздней весной или в начале лета. Во время таких обрядов, сопровождавшихся весёлыми гуляньями и пьянством, из деревянного обрубка, веток и тряпок делали куклу, изображавшую мужчину с его естественными половыми принадлежностями. Куклу клали в гробик, и пьяные бабы закапывали его с разными причетами. В окрестностях Владимира, например, этот праздник назывался «Ярилову плешь погребать». Если знать, что во многих русских говорах словом плешь называют детородные органы, то становится понятным и название холма, на котором праздновали ярилки, и смысл обрядового погребения Ярилы – побудить землю стать более плодородной.
Она же (источник тот же):
Очень напоминает ярилки и обряд, совершавшийся в день «весеннего» Юрия в некоторых местах России. В этот день в селе выбирали красивого парня, украшали его зелёными ветками и травами, а на голову клали большой круглый пирог. Он шёл с этим пирогом в поле, а хоровод девушек сопровождал его с такой песней:
Святой Юрий по полям ходил
Да жито родил.
Трижды обойдя вокруг засеянных полей, участники обряда разводили костёр, а принесённый пирог делили на всех и съедали. Все эти действия должны были способствовать хорошему урожаю.
Представление о власти Юрия над плодородием земли отразилось и в обычаях засевать в этот день огород. Сеять, по обычаю, должна женщина, притом раздевшись донага, так как её женская плодородная сила соединяется с плодородием Юрия.
«В день святого Юрия сеют огурцы. Да вот уже женщина скинет сорочку и сеет в грядку, которую приготовила накануне. Сеет и говорит: "Юрий, Юрий, роди огурочки, ведь я уже без сорочки". А у нас один мужик засел в кустах, когда женщина сеяла огурцы. Она сеет и говорит: "Юрий, Юрий, роди огурочки, ведь я уже без сорочки!" А он за кустом сидит и говорит: "Урожу, урожу!" Она прислушивается, а он повторяет: "Я же тебе говорю, что урожу!"»
А вот как рассказывают о праздновании «весеннего» Юрия в Полесье:
«На Юрия идёт вся семья – дети, родные, в поле. Берут провизию: яйца, мясо, сало, водку и хлеб. Расстилают скатерть на поле, садятся и говорят: "Господи, помоги на всё доброе". И пообедают, немного песни попоют. А после остатки еды и кости закапывают там, где жито посеяно. Поедят, а остатки, крошки посыплют по житу. И в жите катаются, и дети катаются в жите. И дети берут красные яйца и катают их по житу. Обязательно нужно, чтобы были крашеные яйца, как на Пасху. Их красят накануне Юрьева дня. Дети берут крашеные яйца и бьются ими – у кого яйцо крепче. А после очищают и едят, а скорлупки закапывают в поле. И взрослые катаются по житу. И взрослые, как пьяные, как пьяные катаются».
На «весеннего» Юрия крестьяне обязательно ходили в поле смотреть жито. Хозяин клал в жито каравай хлеба, отходил на несколько шагов и замечал, «спрятался» ли хлеб во всходах.
«На Юрия в жито идут, пирог кладут. Берут пирог такой испечённый, длинненький. И если жито уже так высоко, что пирог "спрятался", что его не видно в жите, значит, будет хороший урожай».
Из мифологического словаря Елеазара Моисеевича Мелетинского:
Эротическая символика Я. проявляется и в непристойностях, сопровождающих его праздник, в речениях, пословицах, загадках (ср.: «Выбежал Ярилко из-за печного столба, начал бабу ярить, только палка стучит» (помело); «Шла плешь на гору, шла плешь под гору... Ту же плешь на здоровье съешь» (блины) и т. п.). Для ритуалов, связанных с Я., правдоподобно реконструируется карнавальная нейтрализация противопоставлений жизнь (рождение) – смерть, молодость – старость, иногда и мужской – женский.
Ну и напоследок позвольте представит отрывок из «Крапивого заговенья» Михаила Михайловича Пришвина:
... В этом месте на другой день наша этнографическая группа отправилась исследовать в деревню Лихорево праздник «крапивное заговенье», по-видимому, остатки культа древнего бога Ярилы.
Я не очень верил, что мы увидим какое-нибудь действие и что всё не кончится записью старинного обряда со слов какой-нибудь лихоревской старухи. Но, конечно, мы в Лихореве всё-таки не сразу стали расспрашивать о боге Яриле: мы пришли исследовать гончарные промыслы. Только уж когда сердца этих скудельников были нами совершенно открыты, мы наконец заговорили о празднике наибольшего развития весенних производительных сил и об языческом боге. Тогда из толпы этих скудельников вышел один пожилой, уже за шестьдесят лет, улыбнувшись, как улыбается фавн, обнажил крепкие зубы и сказал:
– Воистину это, стало быть, я сам и есть.
Тогда гончары бросили рассказывать о своих промыслах, и началось веселье вокруг этого жреца бога Ярилы. Все повторяли:
– Власич вам всё покажет.
И сам Власич сказал:
– Пойду попытаю.
Скоро мы услышали пение и поспешили на улицу, где теперь бабы и девки чистили поле.
Это известно – бабы, наступая против девиц, поют:
А мы сечу чистили, чистили!
Потом девицы наступают, и так две эти партии, медленно двигаясь по улице, разыгрывают земледельческую драму, как она выходит из слов известной стариннейшей песни: «А мы просо сеяли, сеяли».
Одни сеют, другие коней пускают и топчут, коней ловят хозяева ляды и назначают за них выкуп: девицу. Молодец вступается за девицу, и в ход пускаются ножи…
Всё, в общем, представляется, как подготовка к действию, расчистка поля, на котором вот скоро уж теперь и начнётся самый посев.
Власич довольно перешептался с бабами-заправилами, согласился и стоит теперь в ожидании, когда расчистят сечу для посева.
Кто-то в толпе говорит о Власиче:
– Это у нас посевком.
И сам Власич, услышав это, объясняет нам, что бабы давно уже его выбрали и он теперь один сеятель, больше уже никто сеять не может. Время от времени он исчезает куда-то и возвращается всё веселее и веселее. В последний раз он приходит с огромной жердью, раз в десять больше себя, и к верхнему концу её прикрепляет пучок крапивы.
Жердь подымается.
Ярило дубовый
На палке высокой
У дерева стал.
Вокруг сеятеля образуется огромный круг зрителей, внутри же в три группы садятся дети, каждая группа на равном друг от друга расстоянии, треугольником.
К дедушке-сеятелю подходит бабушка, второе действующее лицо, всем известная здесь забавница Марфа Баранова. Дедушка и бабушка хозяйствуют в кругу, перемещают ребят, чтобы удобнее было между ними ходить, дают советы руководительницам сложного хождения всей массы баб и девушек в кругу. Наконец всё готово, в круг вступают первые звенья бесконечной цепочки разодетых по-праздничному женщин. Идут с песнями змейкой между тремя группами детей. Остальные свиваются спиральными кольцами. Каждая в конце концов пройдёт следом другой, но для зрителя скоро скрываются дети, между которыми ходят женщины, линия их хождения исчезает, и кажется даже, они вовсе не ходят, а всё волнуется правильно, как спелая нива ржи, и всё тянет к высокому шесту с крапивным пучком и к стоящим под ним дедушке и бабушке.
Хор поёт:
На rope-те мак, под горою мак,
Мак-маковицы, красные девицы.
Станьте в ряд!
И спрашивают:
Поспел ли горох,
Поспел ли бобун.
Поспел ли цветун?
Хор умолкает, ожидая ответа дедушки и бабушки.
Нет, оказывается, горох не только не поспел, а даже земля не вспахана и нет коня: нужно ещё вырастить жеребёночка, да и того ещё нет: надо послать за кобылиными яйцами.
Все посмеялись и опять пошли кружить с пением:
На горе-те мак…
Так проходит время, и на вопрос хора, «поспел ли бобун», дедушка отвечает, что жеребёнок-то вырос, да вот беда, сошник сломался, надо заказать кузнецу наварить шестивершковый конец.
Проходит ещё сколько-то времени, а тут новая неуправка: захворал дедушка, некому пахать и сеять.
Итак, дедушке всё неможется, и долго растёт горох, а девушкам всё не терпится, всё они кружат и спрашивают:
– Поспел ли горох?
Весело становится, когда дедушка начинает поправляться и пошучивать с бабушкой, да и как ещё пошучивать! Сильно растёт и горох.
– Ну и хорош же будет бобун! – кричит сеятель. Вот он уже в ленточках, – вот показался спелый стручок в шесть вершков.
Тогда вся масса женщин наступает и в последний раз спрашивает:
Поспел ли горох,
Поспел ли бобун.
Поспел ли цветун?
С громким криком: «Поспел!» – дедушка выпускает жердь с крапивным пучком, женщины расступаются, пучок с шумом падает на землю, дедушка валится на бабушку, молодые люди гонятся за женщинами с крапивой, стегают их по ногам.
Зрители, развеселённые и довольные, повторяют:
– Поспел, поспел.
Когда представление кончилось, мы пошли в дом к Власичу и позвали сюда Марфу Баранову. Тут мы записали обряд со всеми подробностями и множеством таких прибауток и слов, какие не оставляли ни малейшего сомнения, что мы имели дело именно с Ярилой, богом весны человека. Правда, это были довольно жалкие остатки древнего культа, но и то их было довольно, чтобы воскресить утраченное огромным большинством людей чувство благоговения к силе, воспроизводящей на земле человека. Мы даже поняли, каким образом достигалось это: потому что всё грубо называлось почти своими именами, но грубость эта была необходима, как грубость земли, производящей тончайшие кружева трав и цветов…
Мы были довольны и счастливы даже этими жалкими остатками весны человека, потому что мы были учёные люди: учёные всегда довольствуются только остатками…