Из дневника личного секретаря императрицы Марии Федоровны Григория Ивановича Вилламова (1825)
Декабря 13-го 1825, воскресенье. Императрица (здесь Мария Фёдоровна) объявила нам незадолго до обеда, что вчера получен ответ от великого князя Константина Павловича на уведомление о принесенной ему здесь присяге, что он "не поменяет своего решения" и что вследствие этого, сегодня вечером, Николай будет провозглашен в Совете императором.
Императрица приказала нам быть там в 8 часов, чтобы находящиеся при ней лица могли его поздравить в числе первых.
Она написала к императрице Елизавете Алексеевне, извещая ее об этом событии, и поручила мне показать это письмо Николаю Павловичу в его Аничковом дворце и спросить, не желает ли он что-нибудь в нем добавить.
В ожидании, пока послали за каретой, я сел за стол в нашем обыкновенном обществе и имел время съесть супу, несколько устриц и икры. Я отправился к Николаю Павловичу, который вполне одобрил письмо и сказал мне, что придёт лично поблагодарить свою мать. Я нашел еще наших господ за столом и мог еще съесть немного мяса.
После того я стал снимать копии с писем, а затем явился к императрице. Наконец, после того как она отправила несколько бумаг, прибыл Николай Павлович, сопровождаемый супругой (Александра Фёдоровна), одетой уже в белое платье.
Около 8 часов императрица отправилась к Николаю Павловичу.
Члены Совета собрались, но мы узнали, что ожидают возвращения великого князя Михаила Павловича, чтобы открыть заседание. Последний провел все это время в Неннале, станции по Варшавской дороге (Лифляндия), в ожидании Бог знает чего.
Так как до Ненналя 270 верст, а курьер мог быть послан за ним лишь вчера после 6 часов, то мы рассчитали, что Михаил Павлович не может прибыть сегодня сюда к 10 часам. Императрица прислала нам (Альбедилю, Самарину, Новосильцеву, Фридерици, Рюлю и мне) сказать, что "если мы желаем идти домой, то можем это сделать, так как придется долго ждать". Она приказала принести себе подушку и шаль, чтобы прилечь на диване у Николая.
Мы решили остаться, но Рюль ушел домой. Наконец, в полночь Альбедиль пошел в свою комнату, а мы остались "в недоумении, должно ли еще ждать", так как было весьма возможно, что Михаил Павлович мог прибыть только на другой день, утром. Новосильцев пошел за справками и сообщил нам, что заседание началось уже четверть часа назад, т. е. в полночь.
Наконец, в три четверти часа пополуночи появилась императрица с новым императором и новой императрицей. Мы стали их поздравлять, а Николай сказал: "Меня не с чем поздравлять, обо мне сожалеть должно".
Наконец императрица нас отпустила. Нарышкин нам сообщил, что завтра будет приказ, что император "сохраняет шифр "А" генерал-адъютантам"; что солдаты Государевой роты, находящиеся на действительной службе, будут иметь особый знак; что мундиры гарнизонных полков покойного императора будут розданы этим полкам, что им будет наверно приятно.
Завтра Синод и Сенат соберутся в 7 часов в соединенное заседание для принесения присяги; войска принесут присягу тоже около 7 часов; в 2 ч. во дворце будет благодарственный молебен. Возвратившись домой, около часу ночи, я узнал, что Артемий (Вилламова, Артем Григорьевич, подпоручик гвардейской артиллерийской бригады) получил приказ явиться завтра утром в полной парадной форме к своей части и не знает по какому это поводу. Вот, наконец, наша судьба решена!
Дай Бог, чтобы завтра присяга войск произошла так же тихо и в добром порядке.
Декабря 14-го 1825, понедельник. Я отправился во дворец и нашел в передней Новосильцева, который читал манифест императора Николая I со всеми приложениями:
Первым отречением Константина Павловича; с ответом покойного императора и его манифест, а также последние письма Константина к матери и брату Николаю.
Манифест очень хорош и в общем представляет один из прекраснейших исторических памятников: это единственный пример, что два брата спорят между собою не о том, чтобы отнять престол друг у друга, а о том, чтобы уступить его.
Узнав затем, что многие уже принесли присягу, я отправился с Хилковым в церковь и там мы также присягнули. Возвращаясь из церкви, я рассказал Хилкову о предсказании, которое приписывали одному астраханскому священнику, добавив: "Слава Богу, в данном смысле предсказание не исполнилось, так как слышно, что гвардия принесла присягу без замешательств".
Это предсказание, которое рассказывали вчера дома, гласит, что "Константин ненадолго останется императором, но что в день вступления на престол Николая в Петербурге будет кровопролитие".
Затем пришло еще несколько лиц и рассказывали, что император, сойдя на дворцовый двор, был окружен народом, который целовал его руки, одежду, кричал "ура!", которое слышно было даже в покоях императрицы, что многие проливали слезы, что император обнимал некоторых стариков из толпы, что, наконец, проявился невыразимый энтузиазм.
Затем мне сказали, что император, явившись на дворцовый двор, приказал гвардейцам, которые находились там, зарядить ружья.
Фридерици пришел от императора за манифестом и говорят, что император читал его народу. Между тем, меня позвала императрица и выразила свое недовольство по поводу этого чтения. Слышны были новые восклицания "ура!" и затем звуки барабана.
Императрица приблизилась к окну; мы увидали войска в шинелях и фуражках: оказалось, что это был первый батальон Преображенского полка. Император сел на лошадь. Новосильцев, войдя к императрице и рассказывая о чтении императором народу манифеста, уверял, что действие, произведенное этим чтением, было прекрасное; и добавил, по рассказам других, что проливали слезы и что энтузиазм был всеобщий.
Между тем, Преображенский батальон, построенный в колонну, зарядил ружья. Императрица спросила, - что это значит? Новосильцев ответил, что это сделано, вероятно, потому, что присягу приносят обыкновенно с заряженными ружьями. Но батальон двинулся по направлению к Адмиралтейству, предшествуемый императором, сидевшим на коне.
Прибыл принц Евгений (Вюртембергский, племянник императрицы Марии Фёдоровны) и, по поручению императора, сообщил императрице, что "произошел бунт в Московском полку". Я удалился, за мной последовал Новосильцев. Естественно, что императрица была страшно поражена. Прибыла также молодая императрица.
Узнали, что две роты Московского полка отказались принести присягу и требовали Константина; что командир полка, генерал Фридерикс, был ранен (говорят даже убит) офицером полка Бестужевым, который сначала выстрелил в него, а затем, когда пуля пролетала мимо, но не попав, ударил его саблей в голову и повалил на землю.
(не соответствует действительности: 14 декабря 1825 года во время восстания декабристов барон Фредерикс явился на Дворцовую площадь в рядах гвардейского корпуса. В ответ на его увещания служивший в его же полку штабс-капитан князь Щепин-Ростовский саблей ударил барона Фредерикса по голове и нанес ему рану. На другой день император Николай Павлович произвёл барона Фредерикса в генерал-адъютанты);
Что затем эти две роты двинулись с барабанным боем к сенату и выстроились во фронт перед сенатом в оборонительном положении. Туда именно направился император с Преображенским батальоном. Скоро мы увидели, как мимо дворца прошли другие полки: Павловский, Конной гвардии и Гренадерский, направляясь в ту же сторону.
Узнали затем, что когда Гренадерский полк прибыл на Петровскую площадь, то две первые роты перешли на сторону мятежников. Когда они проходили около Фридерици, он слышал, как солдаты говорили, что "идут за Константина", и уведомил о том генерал-адъютанта Кутузова (Павел Васильевич, санкт-петербургский военный генерал-губернатор).
Император употреблял всевозможные способы кротости, чтобы привести упорствующих к повиновению, но все было напрасно.
Командующий Гренадерским полком Стюрлер (Николай Карлович) был тяжело ранен. Граф Милорадович, выступив вперед, чтобы говорить с войсками, был поражен пулей, которая попала ему под 9 ребро и вышла между 5 и 6 с другой стороны; рана была признана смертельною.
Генералу Шеншину (Василий Никонорович) поврежден череп: рана его подобна той, которая нанесена была paste генералу Фредериксу, который, однако, не был убит. Гвардейские пионеры при натиске на мятежников потеряли двух человек убитыми и несколько ранеными.
Посылали к ним даже митрополита с крестом, но напрасно. Наконец император, испробовав все меры кротости, согласился двинуть артиллерию. Между прочим, некто Якубович (Александр Иванович), личность известная по черной повязке, которую он носил на голове, будто бы рассеченной, отделился от мятежников и прошел просить прощения у императора, который, желая дать ему, случай загладить свою вину, послал его уговорить мятежников покориться; но он вернулся, говоря, что ничего не смог достигнуть.
Наконец мы увидели артиллерию, которая, по нашему мнению, должна была быть приведена с самого начала и могла одним своим появлением устрашить упорных. Между тем день склонялся к вечеру, в лишь тогда мы услышали несколько пушечных выстрелов.
Император хотел приказать стрелять холостыми зарядами, но князь Трубецкой (сведения неверны, князь Трубецкой был заговорщиком) основательно возразил ему, что если необходимо прибегнуть к помощи артиллерии, то надо стрелять картечью; иначе мятежники станут смеяться.
Картечь сразу разогнала мятежников, число которых между тем увеличилось еще присоединением некоторых частей Финляндского полка и (гвардейского) морского экипажа и простиралось от 1000 до 1500 человек. Были и убитые. Часть бросилась в сторону Васильевского острова, другая в количестве от 100 до 150 человек бежала в дома по Английской набережной, а большая часть бросила свое оружие.
Наконец все было кончено, и император возвратился во дворец в 6 часов. В 7 часов отслужен был благодарственный молебен, на которое во дворец собрались все чины еще с 2 часов дня. В малой передней императрицы великий князь Михаил, рассказывая о происшествиях дня, сказал, между прочим, глядя на меня, что конная артиллерия была также замешана, и мой сын также.
Я высказал удивление; тогда великий князь приблизился ко мне и сказал, что сын мой отказался принести присягу. Я ответил, что "это невозможно". "Это я вам говорю, - возразил он, добавив, "что отказалось присягнуть шесть человек".
Я отправился потом к великому князю Михаилу, и он объяснил мне, что артиллерии читал манифест сын мой, но когда начали приносить присягу, то один из офицеров, Лукин, воскликнул, что все это ложь, что "манифест подложный", и вслед за тем они все отказались присягать; великий князь убеждал их, выражал им удивление, что они могли сомневаться в акте, говоря Гагарину, что, так как этот акт исходит из Сената, а его отец сенатор, то он обвиняет и его в совершении подложного акта, а моему сыну сказал, что его отец принял присягу и т. д.
Я ответил на это великому князю, что сын мой не видел меня сегодня весь день и, следовательно, ничего не знает; что я искренно благодарю великого князя за сообщение мне этих подробностей, так как теперь я могу объяснить образ действий сына, будучи уверен в его принципах.
Великий князь прибавил, что император велел возвратить сабли моему сыну и другим офицерам, но что они еще находятся под арестом. Когда пришел князь Гагарин, великий князь сказал ему, почти то же, добавив, что, наконец, они принесли присягу одновременно с великим князем, и что они раскаивались в своей глупости; великий князь сказал, однако, Гагарину, что он не заметил в его сыне такого чистосердечного раскаяния, как у других, и затем упомянул о необходимости перевода его в армию.
(князь Гагарин Александр Иванович, принимал участие в волнениях 1825 года. Утром 14 декабря он вместе с другими офицерами - А. Г. Вилламовым, И. П. Коновницыным, К. Д. Лукиным и А. В. Малиновским - попытался сорвать присягу великому князю Николаю Павловичу в гвардейской части, а также дал согласие на участие в заговоре и военном выступлении. В тот же день они были арестованы и содержались в казармах 1-й артиллерийской бригады. 16 декабря князь Гагарин был прощён Николаем I и более к следствию по делу декабристов не привлекался).
Все это происходило перед благодарственным молебном. Когда я возвратился в апартаменты императрицы, мне сказали, что она меня спрашивала. Я вошел в ее покои. Она произнесла маленькое предисловие, спросив, имею ли я достаточно твердости и т. д., и рассказала мне все происшедшее с моим сыном.
В ответ на это я сообщил императрице все то, что мне рассказывал великий князь, повторяя ей, что за чистоту намерений и убеждений сына я отвечаю. После благодарственного молебна мы обедали около 8 часов. Нам приказано было провести ночь во дворце.
На Дворцовой площади расположены были бивуаком войска, поставлены пушки и зажжены костры; мы были чуть ли не в осадном положений. Зрелище это внушало ужас. Я спросил великого князя, могу ли я видеть сына, и получил отказ; он просил меня даже не пытаться его видеть при настоящих обстоятельствах.
Отправляясь в церковь, я встретил семейство Христиани (Христиан Христианович, начальник Главного инженерного училища), и мы разговаривали о моем сыне; они находили тоже невозможным, чтобы он желал отказаться от принесения присяги. Фридерици, Хилков (?) и я провели ночь в канцелярии.
Декабря 15-го 1825, вторник. Я написал вчера своей жене, прося ее прислать мне карету, но она не могла этого сделать. Не дождавшись кареты, я отправился домой пешком и нашел свою семью в беспокойстве по поводу вчерашней истории и ареста нашего доброго Артемия, лучшего и милейшего существа. Умывшись и приведя себя в порядок, я оделся в полную парадную форму и вернулся во дворец.
Отряд гвардейского экипажа, принеся свое раскаяние и совершив присягу, собрался перед Адмиралтейством, и здесь император объявил ему прощение и возвратил знамя.
(лишь недавно удалось установить (21 век), что в Петербурге, независимо от "Северного общества", возникло "Общество Гвардейского экипажа", которое примкнуло к "Северному" за несколько дней до 14 декабря и вместе с ним участвовало в восстании на Сенатской площади. Гвардейский экипаж, подготовленный Арбузовым и Беляевыми, вывели на площадь Антон Арбузов, как его непосредственный руководитель, и Николай Бестужев, как представитель руководства "Северян").
Затем, к великому нашему удовольствию, войска и пушки оставили Дворцовую площадь.
Арестовано много офицеров, которые, по-видимому, принимали участие в обширном заговоре и для которых отказ в присяге служил только поводом к тому, чтобы произвести замешательство. У (некоего?) князя Трубецкого, прикомандированного ко 2-му армейскому корпусу, в качестве дежурного штаб-офицера - нашли проекты конституции.
В числе офицеров, принимавших участие в бунте, находились князь Одоевский (Александр Иванович, поэт), из Конной гвардии, племянник Д. С. Ланского по жене, моряк князь Оболенский, князь Щепин-Ростовcкий, один из первых поднявших бунт в Московском полку, четыре брата Бестужевы, из которых один был издателем альманаха: "Полярная Звезда" и проч. и проч.
Великий князь Михаил приказал мне прийти к нему в 8 часов вечера во фраке. Императрица повторила мне это приказание. Лишь только я окончил у нее свою работу, я отправился к великому князю; он в это время садился обедать: было 8 часов.
Ожидали также князя Гагарина, который наконец и явился. Генерал Сухозанет (Иван Онуфриевич), приблизился к нам в приемной и стал нас успокаивать на счет наших сыновей, уверяя, что они не были виновны, а были лишь введены в заблуждение, и что виновен несколько один только Коновницын (граф Петр Петрович), их товарищ.
Наконец великий князь приказал нам войти к нему и сказал, что проведёт к арестованным нашим сыновьям, прося нас не обнимать их, что он нас оставит с ними и выйдет, запретив следовать за собой. Мы отправились. Гагарин повез меня в своей карете. В казармах 1-й бригады пешей артиллерии нас провели к нашим узникам.
Великий князь сказал им, чтобы они "краснели в присутствии своих отцов". Когда он уехал, я стал расспрашивать своего бедного Артемия о происшедшей истории.
Оказывается, что их ни о чем не предупредили, дали прочитать манифест, что и сделал мой сын, и после того: "извольте присягать". Они хотели спросить у полковника объяснений и его подтверждения, что "все это истинно". На первом же слове он воскликнул: "Вы не хотите присягать".
Они отвечали, что не отказываются принести присягу, но желают иметь подтверждение, что если великий князь Михаил прикажет им принести присягу, то они готовы повиноваться. Полковник не дал им говорить, заподозрив их в мятежных умыслах и хотел их арестовать. Часть офицеров присягнула, а семеро не были вовсе приведены к присяге.
Они направились к казармам, но их не пускали туда, требуя, чтобы они отдали свои сабли. Прибыл генерал Сухозанет, и они ему изложили дело; он ушел и пришел с ответом, что император приказывает им отдать свои сабли.
Между тем прибыл великий князь Михаил, сделал им выговор, указал Гагарину и моему сыну на пример их отцов, и мой сын ответил, что он еще не виделся со мною. Наконец они, одновременно с великим князем, принесли присягу. Я представил Артемию всю неосновательность сомнений в достоверности сведений, заключавшихся в манифесте, тем более что до него уже доходили слухи об отказе Константина от короны.