- У-у-у... у-у-у...
Он показывает на луну за ветвями, вопросительно смотрит на словесника, он шлет знаки словеснику, ну ты же знаешь, вот же, вот это вот, круглое, блестящее, чуть подернутое пятнами, вон там, наверху...
- Лу-на... лу-на...
Он замирает, очарованный непривычными звуками, удивительно мелодичными, - лу-у-у-н-а-а-аа-а...
- Лу-у-у-на-а-а-а-а! Лу-у-у-на-а-а-а!
Словесник осторожно добавляет:
- Му-у-ун... му-у-ун...
- Му-у-у-ун!
.
- ...и... и он часто приходил к вам...
Он посылает нам знак согласия, тут же спохватывается, кивает головой.
Детектив из уважения к тому, из леса, пытается не говорить, а представлять себе, как словесник сидел в гостях в уютном доме этого... этого... черт пойми, как его, этого, они ели там... что они там ели? – что-то приторно-пряное, согревающее по зиме, от чего становится тепло, будто внутри светит солнце... и когда они встретились последний раз, как бы это мысленно объяснить... последний... последний... было, а больше не было...
Он понимает.
Показывает нам три пальца на правой руке, и еще один на левой, потому что у него всего по три пальца на руках.
Понимаем, четыре дня назад, и, судя по подсохшим листьям на одежде, тогда это все и случилось...
Четыре дня назад.
Смотрю на него, жуткого, чуждого, все-таки еще раз смотрю в его память, которую он услужливо подставляет мне, снова вижу жуткую ненависть к гостю, которого он сам так любезно заманивал в свой дом, и у которого так терпеливо учился облачать мысли во что-то ощутимое, во что-то нетленное...
...и все-таки...
...и все-таки я не вижу в его памяти ни намека на чье-то убийство. Жгучее желание убить кого-то – да, да, но нет даже мимолетного намека, что он и правда кого-то...
.
- ...может, арестовать его на всякий случай? – спрашиваю с надеждой.
Детектив презрительно фыркает.
- И как вы это сделаете? Забыли, как он вас к месту пригвоздил, когда мы его позвали? Вы хоть понимаете, что эта тварь с человеком сделает все, что захочет, прикажет нам – мы друг другу глотки перережем, а полиция запишет, что сами виноваты, а он вообще не при чем.
- Ну... эдак ему вообще нет смысла кого-то убивать, мы можем быть марионетками в его руках... как знать, может, мы это все уже делаем не по нашей воле, может, он играет с нами...
Детектив смотрит на меня многозначительно:
- Знаете... мы предпочитаем об этом не задумываться...
Понимаю. Молчу, а что тут скажешь...
- ...так что предпочитаем думать, что все хорошо... Там, у них, тоже сказали, - детектив смеется при слове «сказали», - что если бы этот и правда был виноват, они бы от него костей не оставили... но не видят, чтобы это была его вина... не убивал он никого...
.
...он сердится, он не понимает, почему есть слово луна, есть слово ночь, но почему нет слова – лунная ночь, не какая-то там какая попало ночь, а именно – лунная, когда вертишь головой, ищешь мраморно-сырный блин луны, и хочется смерть на него целую вечночть, на опаловое сияние вокруг луны...
Так и будет, говорит словесник, - луна, ночь, снег, опаловый свет...
Нет, нет, сердится он, почему нет, чтобы сразу ночь и луна, луночь какая-нибудь, и сразу опаловый свет – опалуночь, а ведь еще снег в свете луны... свег? Снет? Лунег? Снесяц? А ведь есть еще зимний лес в свете луны... лесяц? Зимес? Зимнес? Почему этих слов нет?
Словесник не может объяснить – почему, словесник никогда не задумывался, почему есть одн слова и нет других слов. Потому что... потому что так заведено, вот почему, и вообще...
Он не унимается, не отстает, он спрашивает, почему в слове луна на самом деле две луны, moon , почему две, когда луна одна, или те, кто придумал это – moon –видели почему-то две луны...
- ...и вот так вы убили его? – не выдерживает детектив, - вот так, да?
Он подает нам сигнал, мощный, сильный – нет, нет, нет.
- Но тогда...
Вздрагиваем, не договариваем, когда из чащи леса показывается не пойми что, с глухим ревом бросается к нам. Он (я не знаю его имени, да у него и нет никакого имени) приказывает нам бежать, вернее, не так, он бежит за нас, он бежит нами, во весь дух, через кочки, через овраги, прочь из темноты леса к спасительному городку, даже не сразу понимаем, что это не наш городок, а поселение чуждых, ненаших, а ничего у них тут, уютно, очаг посреди зала, вокруг очага что-то, на чем можно не то сидеть, не то лежать, наслаждаясь теплом, а можно подняться по извилистой лестнице наверх, в низенькие мансарды, где можно зарыться в мягкие уютные сны и спать до рассвета.
Что-то бьется в стекло снаружи, еще, еще, еще – хозяин утешает нас, делает знак, что ничего, ничего, это не страшно, у него обереги на окнах стоят, и еще много чего, так что не бойтесь, никто сюда не пролезет, а утром они уйдут, света белого они не любят...
Они...
Кто они, думаю я.
Он пытается мне объяснить – но так смутно, так сбивчиво, я не могу проклюнуться через его мысли, разобраться в них, распутать, я их не понимаю...
Оглядываю комнату, хоть на это-то я имею право, смотрю на разбросанные записи, нацарапанные, как курица лапой, это еще что такое, mon с одной о, свег, снет, опалуночь, лесяц (месяца над лесяцом, тьфу, над лесом, что ли?), снежночь (что-то среднее между снегом, нежностью и ночью), гнездом (что-то между гнездом и домом)...
Понимаю.
Спохватываюсь.
Вот черт...
А ведь все так просто...
- Вы... вы искали новые слова, да?
Знак согласия.
- А они... они вышли из-под контроля, так?
Снова знак согласия.
Хочу добавить – ну и что вы наделали – не добавляю, оно и так уже все понятно. Что-то жуткое, несуразное приближается к к ну, терзает раму, сильнее, сильнее, перекладины жалобно дребезжат, вот ведь чер-р-рт...
Мы с детективом направляем мушкеты, глубоко сомневаемся, что они хоть чем-то помогут, - он удивленно смотрит на наше оружие, ну ясное дело, им-то никакие ружья отродясь не нужны были, им достаточно подумать, чтобы вокруг дома не было волков, и все, хищники в панике разбежались... Чувствую зависть, и в то же время злорадство какое-то, ага, и вам тоже досталось, вы-то сами не властны над своими творениями... тут же спохватываюсь, что он чует мои мысли, тут же стараюсь не думать, как будто это так просто – не думать...
Оконная рама с хрустом и треском разламывается, в комнату вваливается нечто несуразное, безумное, ощеренное обрывками, обломками слов, я не понимаю, я только догадываюсь, что это что-то про ночь полнолуния над зимним лесом, про опаловый нимб луны, про бой часов полуночи – такой бесконечно далекий, что мы его не услышим, про холод зимы и тепло дома...
И, тем не менее, я понимаю, что нужно действовать, нужно пресечь это, здесь, сейчас, сию минуту, одним выстрелом снять это, жуткое, непонятное, неведомое...
Мушкет замирает у меня в руке. С надеждой смотрю на детектива, понимаю, что он тоже не может сделать ни одного выстрела...
Проклевываются тончайшие проблески рассвета, неведомое нечто отскакивает, устремляется в темноту чащи. Неодобрительно смотрю на хозяина странного дома, он недоуменно смотрит на меня, только сейчас я спохватываюсь, что...
...что...
.
- ...он ничего не приказывал вам, правда? – спрашиваю детектива уже там, уже на дорожке к дому, - вы сами... сами?
Детектив не отвечает, задумывается о чем-то.
- Надо будет усилить охрану вокруг леса, - говорит он наконец, - мало ли...