Про самолёты и прочая дрова пока не пишется, так что немного отойду от тематики канала, и напишу о своём пребывании в Хаёвне. Гусары - молчать! Хаёвня - это Харьковский, ордена Ленина, авиационный институт имени Н Е Жуковского (отца русской авиации).
Дело было в конце 80-х. Я снова восстановился на второй курс и препод, ведущий у нашей группы высшую матьеёматику всё забывал фамилиё моё. А почерк у старосты был не как левой лапой у курицы, а будто несчастной птице засунули ручку в оное отверстие, и заставили джигу-дрыгу исполнять. В общем, старый не всегда сам мог прочитать, что накорябал.
И вот, возжелав доказательства теоремы в моём лице, препод попытался расшифровать клинопись в журнале:" Ко-о-о..., нет, Ку-у-у..., не, Ки-и-и... Да твою ж формулу Лагранжа!!! Вы, на Бэрримора похожий, к доске!"
Надо сказать, что я действительно отрастил бороду без усов и зачёсывал её вперёд, как Адабашьянц в "Собаке Баскервилей". Правда, о сходстве со всегда невозмутимым кино-Бэрримором я совершенно не задумывался. Дело было на второй, или третьей паре, а после пятой, на выходе из корпуса кто-то с параллели проорал:
- Бэрримор, овсянки! – студенты люди добрые… Прилипло пожизненно.
Но и это – не конец.
На экзамен по вышке (кто не знает – по высшей матьеёматике) я явился совершенно с нулевыми знаниями. Разгильдяй, каюсь. Ну, и Крошан, то есть Крошаница, препод по вышке, покрутив листок с бредом, который я из себя изверг, выдал:
- Что это?!
Вот тут настал мой звёздный час:
- Овсянка, сэ-э-эр!
Группа полегла, Крошан покраснел и принялся шептаться с Падлычем – этот у нас вёл лекции и, формально, экзамен мы сдавали ему. «Военный совет» завершился фразой: «Сам подставился. Ставь».
В общем – отделался я «хорьком», четвёркой. Так сказать, за находчивость и здоровую наглость, что в Хаёвне поощрялось многими преподавателями.
Кстати, Вектор Падлыч – Виктор Павлович Краснов, на тот момент ещё кандидат наук, меня выделял, но это уже другая история -
Все мои байки о хаёвне - здесь