В Малом зале «Зарядья» спела Лена Белкина.
Этот концерт возник в московской афише неожиданно и своим появлением немало удивил. Достаточно известная певица выступает в скромном пространстве малого зала под рояль, но с оперными ариями, в то время как в большом поет настоящий «кот в мешке» – молодое дарование Дарья Давыдова в сопровождении органиста Даниэля Зарецкого.
По всей видимости, событие образовалось действительно совершенно спонтанно, ничем иным эти странности объяснить невозможно, тем более, что Белкина уже пела год назад в основном зале «Зарядья» и при том, кажется, вполне успешно.
Отголоски ее славы «с европейских полей» стали к нам долетать с 2012 года: ряд очень значимых, любопытных премьер свидетельствовали о появлении на оперном небосклоне новой интересной артистки, тем более, что ее старт получился весьма резонансным – сразу в оперном теле-проекте («Золушка» Россини режиссера Карло Вердоне и продюсера Андреа Андермана), что, естественно, всегда добавляет славы и популярности.
Несколько позже особенно взбудоражило информационное пространство России новость об исполнении Белкиной заглавной партии в «Орлеанской деве» в венском театре «Ан-дер-Вин»: к интерпретации русского репертуара за рубежом у нас всегда особое отношение, тем более, что монументальный шедевр Чайковского постановочной практикой, в общем-то, не обласкан.
Ну и, конечно, интриги добавляло ее имя – почему не Елена? Понятно, что зарубежный исполнитель волен называться как угодно, и восприятие русским ухом некоторых имен как диминутивов (Катя Попова и Катя Риччарелли, Рита Горр и Рита Штрайх, Люба Велич и Люба Оргонашова) – это лишь проблема русского уха. Но когда наши (или бывшие наши, или «почти» наши) исполнители начинают в этом плане немного кокетничать (Яша Хейфец, Миша Майский, Люба Казарновская и т.п.), это всегда воспринимается как своего рода пикантное чудачество и даже с известной долей скепсиса и настороженности. Тем более, что в отличие от многих трудных, например, славянских имен (вспомним, как Сребренка Юринац превратилась в свое время в удобную немцам Сену), Елена – имя международное и более чем удобоваримое по обе стороны Атлантики.
А Лена Белкина – определенно наша: несмотря на нынешнее австрийское резидентство, европейские успехи и повсеместное позиционирование в качестве украинского меццо-сопрано (последнее, по текущей политической конъюнктуре, воспринимается чуть ли не как вызов!). Родилась в Ташкенте еще в бытность СССР, выросла в Крыму, училась в Киеве, покинула Незалежную ради международной карьеры еще задолго до самого чудовищного и одновременно вселенского раздрая на постсоветском пространстве.
Много и успешно, с очевидным вкусом исполняет русскую музыку, прекрасно владеет литературным русским языком – каждый желающий может в этом убедиться не только на концертах Лены, но и, например, на ее YouTube-канале, где артистка выступает в качестве видеоблогера и журналиста-интервьюера, приглашая к беседам об искусстве интересных коллег-музыкантов. Да и много ли певцов с Украины по нынешним временам в День Победы безбоязненно шлют поздравления своим поклонникам и исполняют песню Женьки из молчановской оперы «Зори здесь тихие» – знаменитое «Жди меня»?
Судя по всему, Белкина любит удивлять. И ее московский концерт-экспромт был полон неожиданностей. Ну, хотя бы программа – в малом, камерном, по сути, зале, практически вся она (за исключением бисов) была посвящена оперной литературе.
Это всегда большой риск – исполнение оперных арий под рояль: это всегда своего рода компромисс, вероятность недополученных эмоций и ощущений. Тут надо суметь убедить по-особенному: что не только из-за обстоятельств выбран такой формат, что певцу есть, что сказать в таком прочтении и таком контексте, где ты как под лупой, где невозможно работать крупным мазком, но при этом он, крупный мазок, все равно подразумевается самой сутью опусов, где невозможно скрыться за оркестровые тутти, а объективно недодаваемую роялем оркестровую фактуру и глубину нужно компенсировать чем-то еще – и певице, и пианисту.
Удивила Белкина и своим внешним видом, своим новым имиджем, преображением: короткая стрижка словно заострила ее калласовские черты и природную грацию. Брючный костюм в первой части концерта, где она в основном пела травестийные арии, добавлял интриги – не совсем привычный, не совсем академический облик певицы сперва чуть напрягал, поскольку эпатажа разного рода на сцене мы сегодня видим с избытком.
Если бы не было явлено при этом высокого уровня мастерства – вокального и артистического – то эта заявка на экстравагантность очевидно бы раздражала. Но яркий неклассический облик был полностью оправдан тем, что и как исполняла Белкина.
Глюковский Орфей и моцартовские юноши (Керубино и Секст) оказались по-настоящему безупречными – пылкими, яркими, искренними, по-мальчишески свежими. Но не меньше, а в чем-то даже и больше, порадовали и моцартовские дамы – напористая Дорабелла и истеричная Эльвира.
Голос Белкиной переходного типа, то, что немцы называют Zwischenfach, меццо в европейском понимании, достаточно высокое и гибкое, лишенное привычных нам контральтовой густоты и драматической пронзительности, идеально подходит для этих партий, а ходка на территорию сопрано (в прошлый приезд такой же заявкой была и Вителлия) не воспринимается неоправданной претензией – голос все же меццового окраса справляется с достаточно высокой тесситурой легко, сомнения не возникают ни на секунду.
«Смену декораций», после которой певица появилась в наряде сугубо дамском, обставили элегантно: формат концерта не предполагал антракта, поэтому музыкальную его ипостась обеспечил концертмейстер Павел Небольсин, исполнивший одно из самых популярных произведений фортепианной литературы – шопеновскую Фантазию-экспромт, соч. 66.
Лирическая серединка ему очень удалась, а вот виртуозные края – не слишком. Впрочем, эта квинтэссенция инструментального романтизма внесла свою краску и подготовила переход к другому репертуару, да и сольный пианизм в этот вечер не предполагался на роль главного героя. А что касается собственно концертмейстерского искусства, тот тут пианист весь концерт показывал высший класс, добиваясь идеального ансамбля с певицей, а за счет прозрачной педали создавая настоящую оркестровую фактуру.
Техническое совершенство и превосходный артистизм были явлены Белкиной и в следующих номерах обширной программы, составленной с явной претензией на универсальность и стилевую всеядность певицы.
К первому можно отнести идеальную выровненность голоса, феноменальное владение колоратурной техникой, тонкую нюансировку и естественность фразировки – все эти параметры правильного, как говорится, очень школьного пения, были представлены во всем блеске и в невероятной гармонии всех упомянутых компонентов.
Ко второму – глубокое проживание создаваемых образов, что не слишком часто встречается по нынешним временам что на оперной сцене, что на концертной эстраде: с первого выхода Белкиной к публике стало очевидно – перед нами артистка до мозга костей, умеющая двумя-тремя меткими штрихами сразу создать нужное настроение, расставить акценты, и еще не издав ни звука, уже погрузить в атмосферу настоящего театра.
Ее Розина оказалась не только лукавой и озорной, но и очень волевой, с каким-то едва уловимым, но все же нет-нет, да прорывающимся подспудным драматизмом. Ее Эболи (ария с вуалью) была полна элегантности и рафинированного великосветского превосходства. Доницеттиевская Леонора – целая судьба в трехчастной хрестоматийной арии, запетой всеми кому не лень и неожиданно прозвучавшей очень свежо и захватывающе.
Ее Шарлотта – квинтэссенция романтической подавленности, полная палитра темных красок, но не лишенная при этом и мягких пастельных тонов. Наконец, столь ожидаемая Иоанна – пожалуй, самый трудный, самый ответственный номер программы: скажу честно, она понравилась меньше других. Именно здесь не хватило той самой драматической насыщенности собственно звучания – в подаче ощущалась какая-то чрезмерная камерность, а артистизм показался несколько иллюстративным и буквальным. Но даже с этими оговорками Иоанна Белкиной не кажется незначительной и проходной, сделанной без самоотдачи: можно не соглашаться с трактовкой или сомневаться в соответствии голоса задачам образа, но невозможно не признать колоссального вживания певицы в естество героини.
Совсем иначе, абсолютно убедительно прозвучал «другой» Чайковский, камерный – исполненный на бис романс «Забыть так скоро»: и драматизма, и прочувствованности образа здесь хватило с избытком. А кроме него было еще три роскошных бонуса: игривая россиниевская «Тарантелла», спетая с невероятной свободой, даже задиристо-хулигански; кокетливо-пикантный дуэт Церлины и Дон-Жуана с увы не представленным публике импозантным баритоном, вдруг откуда ни возьмись возникшим из глубины зала с букетом в руках; и под самый финал – щемящая цыганская «Мелодия» Дворжака, не исполненная, но прожитая певицей с поистине большим чувством.
16 апреля 2021 г., "Новости классической музыки"