Герой очерка Андрея Иванова - Александр Чанцев, человек непростой, вдумчивый и несколько закрытый, однако тем он и интересней.
В прошлом году — во второй его половине — в петербургском издательстве «Алетейя» вышла очень любопытная и очень массивная книга (724 с.), со странным сюрреалистическим названием: «Ижицы на сюртуке из снов: книжная пятилетка». Книга сделала ее автора, Александра Чанцева, лауреатом премии имени Андрея Белого. Я с давних пор питаю пристрастие к ижицам и знаю, что писать о них непросто. В прихотливости названия чувствуется вызов. Таким же вызовом была и его предыдущая книга — «Желтый Ангус». Люди до сих пор ломают голову над тем, кто этот Ангус и почему он желтый. Из аннотации известно только то, что Желтый Ангус пьет, не чокаясь. Автор любит загадывать читателям загадки, чтобы книга выделялась на полке среди других книг, цепляла глаз, чтобы руки потянулись и взяли странную книгу. Таков герой моего очерка, Александр Чанцев, человек непростой, вдумчивый и, как мне показалось при нашем знакомстве, несколько закрытый, однако тем он и интересней — хочется его расспросить, растревожить, чтобы он взволновался и разговорился.
Мы встретились на книжной ярмарке в Хельсинки (второго или третьего октября 2015 года). Я помогал переносить книги с одного лотка на другой, он шел к выходу покурить, познакомились и разминулись.
Я почти ничего о нем не знал. Не помню, знал ли, например, что он — японист? Вряд ли. Что родился в Лусаке — тоже нет. В последнее время меня подобные вещи не интересуют, я хочу знать, что написал человек, я измеряю его романами, рассказами, песнями, спектаклями и перформансами. Мне все равно, с кем ты пил, — скажи мне, что ты курил, нюхал, с кем переспал, что написал и т.д.
Я знал, что он писал о Мисиме и Лимонове[1] , я читал его рассказ об Эдаме и Лили, «Магазин (hardcore mix)»: поразился узорчатому, богатому на метафоры языку, нисколько не похожему на язык тогдашнего цеха «новых реалистов», и настроению — задумчивая мечтательность, насыщенная эротикой и музыкой; его герои — брат и сестра — бродят, лениво переговариваясь, и совокупляются столь же лениво, как персонажи в фильме «Капризное облако», — я подумал: а Чанцев-то пришел к тому же, к чему и я в поэме «Ночь в Сен-Клу», на декаду раньше (!).
Он выгодно выделяется среди авторов — даже Саша Соколов это отметил в своем благодарном и несколько шутливом отзыве: дескать, Чанцев ездит в «ягуаре», знаком с императорами и тому подобное, — но главное: Чанцева интересно читать! О ком еще, кроме Шишкина, отзывался Саша Соколов положительно, я не припомню. Естественно, с императорами Чанцев не встречается и в «ягуаре» не ездит, но ведь это Саша Соколов написал, этот отзыв теперь можно вырезать и в рамочке повесить на стену; или сделать себе татуировку на груди — и больше ничего не делать: когда ты сдохнешь, тебя будут омывать в морге, посмотрят на твою татуировку и обалдеют: о, классик! С таким пропуском прямо в сокровищницу русской литературы.
Наверняка найдутся авторы, которые скажут: я тоже мог бы собрать толстенный том моих статей и рецензий, очерков и тому подобного. Очень может быть, тут спорить я не стану. Людям, к несчастью, свойственен соревновательный дух, это беда нашей цивилизации, к слову сказать, Чанцев отобрал лучшее, но далеко не всё, — помнится, где-то Лимонов упомянул, что ему захотелось посоревноваться с Хемингуэем и он написал «венецианский» роман не хуже Хемингуэя, — еще тогда, лет двадцать пять назад, когда я прочитал это, то поморщился. Соревнование в литературе невозможно, ибо каждый открывает в себе нечто, какие-то скрытые залежи — у кого-то источник духа, а у кого-то зуб или прыщ, кладовая с бесценными воспоминаниями, которые, увы, не каждый автор может упаковать так, как это сделали Пруст или Набоков. Прежде всего, каждый открывает себя, даже если пишешь не о себе. Процесс сложный, болезненный, мучительный, потому состязание в этом деле мне кажется невероятной глупостью. Чтобы писать, нужна внутренняя тяга, сравнимая с зависимостью; потребность, порой необъяснимая. Подлинное письмо прагматических целей не достигает, письмо работает скорей в ущерб автору, нежели наоборот, оно дает непредсказуемый результат, если пишешь по-настоящему. Необходимы не только умение и красивый стиль, понимание архитектоники и проч., — но и физическая сила и смелость. И для того, чтобы собрать под одной обложкой все, написанное за пять или десять лет, тоже смелость нужна (или подстегивающая автора амбиция). Даже если такие смельчаки и найдутся, то их вряд ли будет много. Потому что такой том отразит как в зеркале человека, и то, что автор в этом зеркале увидит, может стать для него сильным разочарованием, если не приговором. Перечитает автор свои очерки и схватится за голову: мне сорок лет, а я — вот это!
Примерно об этом обмолвился Андрей Сен-Сеньков в Тарту, 17 декабря 2018 года, в апартаментах старинного гостевого дома Domus Dorpatensis. Он приезжал почитать из сборника «Стихи, красивые в профиль» (собрал он его на удивление легко, и даже хотел сделать тоньше, проявив строгость, но его отговорили). Перед выступлением мы немного попили кофе вдвоем, как-то так получилось, что все собирались за большим овальным столом в комнате, предназначенной для выступления, а мы с ним задержались в затихшем зале, похожем на приемную какого-нибудь писателя, и все было так, словно мы пришли на чей-то семинар, будто Сен-Сеньков был не он, а кто-то другой, и сам Андрей вовсе не собирался ничего читать. Мы пили кофе и пошучивали, там было два стола, покрытых плотной зеленой скатертью, на подносе стояли розетки с печеньем (кое-что принесла Лена, его жена). Звук в этом небольшом зале был придушенный, тревожный, на лестнице кто-то ходил, внизу тоже были голоса, но в самом зале было очень тихо, и наши голоса как бы таяли, я даже не все слышал, что он мне говорил, хотя говорил он достаточно громко. Странный эффект, подумал я, может, от волнения? А может быть, оттого, что здание старинное — аж 1755 года, — и оно сонливо проглатывает звуки. А может быть, пустая улица Старого города от тоски надувала здание гостиницы тишиной, — не знаю, Тарту — загадочный городок. Тишина нагнеталась перешептыванием из другой комнаты; зеленые тона, зашторенное окно, стулья с высокими спинками заставляли вытягивать спину… Я представлял, как на него действует атмосфера (я всегда волнуюсь за тех, кто собирается выступать, даже если они сами не волнуются, и даже если я не знаю выступающих лично), — ему, кажется, было все равно. Мы за несколько минут в том тихом зальце сказали друг другу очень много — чуть ли не больше, чем за все время потом, даже в Москве мы так и не поговорили с глазу на глаз (а ведь только это идет в счет). Как бы между делом Андрей сказал, что они дружат с Чанцовым…
— Вот как. Я и не знал.
— Да, мы давно скорешились, — сказал Сеньков, глядя на меня немного сверху своими глубокими глазами (как он похож на Клауса Кински, подумал я), — на концерты вместе ходили, бухали…
— Угу, — и торопливо вставил, что завязал (сейчас я с этим Кински сорвусь и через месяц себя не узнаю!).
*
«Желтый Ангус». В первый рассказ шагнул, как в фильм Хон Сан-су.
«Японские» рассказы сначала мне понравились больше других. Слегка сэлинджерские, его герой — молодой циник, этакий двадцатилетний мизантроп — на всех смотрит с презрением, в том числе и на русских: гитара, водка, «рубленые рожи из Владика», «как нас родители такими делают!». С героем молодого Чанцева приятно куролесить, он много пьет, занимается сексом с кореянкой в туалете. Да, я б в такой атмосфере подольше оставался! Я подумал, что можно было бы сделать еще семь-восемь похожих серий — чтоб персонажи пили, шлялись, долбились и говорили что на ум взбредет, расплести клубок и для каждого придумать отдельную историю, и все на улицах Токио… Получился бы Trainspotting или “Герой нашего времени”, подумал я без иронии, с приятной, немного завистливой фантазией: вот бы так сделать… Не обнаружив продолжения, слегка раздосадованный, пошел прыгать по сборнику, как в классики, и вот оказался «У тишины, или СССР 2013»: сложно выстроенный рассказ с разочарованием в настоящем, оно вызывает отвращение. Он помнит другую Москву — в трауре, в его районе звучали Шопен и Мендельсон; бесспорно, Союз умирал значительно и величаво, поэтому современники герою рассказа смешны, и он их жалеет, это не тот циник из «японских» рассказов — он понимает, что все варятся в одном Аду. Воспоминания о траурной Москве окрашены вспышками из его собственного детства. «У тишины» — этакая «Весна в Фиальте». Детство здесь почти набоковское — велосипедные прогулки, счастье. Смерти сопутствуют набоковские метафоры — то вдруг карандаш в точилке, то бабочки (они появятся чуть позже в самом, на мой взгляд, пронзительном рассказе «В кавычках», и будет их не меньше, чем у Гарсия Маркеса). Замечательные черепашки: Маргуша и Шарлотта. С черепахой у меня в детстве была точно такая же история: бабушка на огороде нашла, предположительно, убежала от соседей, но никто из них не признался. «У тишины» — лирический рассказ, он открывает анфиладу похожих рассказов, о которых я скажу чуть ниже, потому что они составляют сегодняшний багаж, с которым автор работает, и этот багаж будет меняться.
*
До появления «Ижиц» мы все-таки встретились с Александром, он приехал в Эстонию с РА в середине июня 2019. Мы гуляли по местам Сталкера: начали в порту, пошли к трубе (с большими буквами UN) бывшей котельной электростанции (ныне Котел культуры — мультифицированный центр мероприятий), издали посмотрели на арендованный Ноланом для съемок Горхолл, поговорили о музыке, я рассказал о концертах Ленинградского рок-клуба, «Гражданской обороны» — и так вплоть до приезда Пахома и «Вивисекторов» (10 декабря 2011 года они выступили на сцене Куку-клуба, после чего — со слов Пахома — он слег в психушку на два месяца); погуляли у Батарейной тюрьмы, отправились через парк Канути в квартал Роттерманни…
Мы часто останавливались, и тогда он ловко доставал из рюкзака лаптоп и что-нибудь записывал (он не плодит вокруг себя бумажки, пишет сразу в лаптоп).
Важная черта: Чанцев говорит негромко, даже тихо, иной раз приходится переспрашивать. Я вспомнил японцев, которые руки к себе прижимают, — и он не жестикулирует и даже руки по-печорински к бокам прижимает. Говорит взвешенно, напрягая губы и будто глядя на невидимый телесуфлер.
Мы беседовали обо всем понемногу, я признался, что не читал Лимонова, он, кажется, не поверил; я объяснил: ко мне довольно рано попала машинописная рукопись «Розы распятия», — так что, потом было не до Лимонова. Я ожидал реакции — ее не последовало. Я рассказывал о писателях, которых встречал в разных странах, и так мы установили, что встречали Хидэо Фурукаву. Я познакомился с ним в Лахти, на писательских чтениях, в 2017 году. Фурукава пригвоздил меня чтением своей прозы — это было круче самого искрометного рэпа! Читал он долго, минут двадцать, кричал, прыгал, рычал, улюлюкал, издавал звуки города.
— Да, да, я все это тоже видел, — сказал Чанцев. — Поразительное совпадение.
Действительно, вероятность того, что два русских, не сговариваясь, в разное время встретят одного японца, скорей всего меньше ноля. Александр хотя бы по работе с ними встречается, а я знаком только с двумя прекрасными представителями Страны всходящего солнца: один из них Хидэо Фурукава, а вторая (не без гордости, — возможно, я вообще затеял весь этот очерк, чтобы написать это имя) — прекрасная Кирилола Онокоро[2] . Наверное, в моей голове еще тогда наметилась эта словесная авантюра, потому что я, все еще не отдавая себе вполне отчета, повлек моих друзей с Вышгородской смотровой площадки, где мы сфотографировались с Александром (спасибо дорогой РА), в арт-район Теллискиви, где мы встречались с Кирилолой и Павлом С., благодаря кому я с ней и познакомился. Мы сидели в одном из кафе квартала, неподалеку от того места, в котором выступала Кирилола, Саша опять что-то писал, а мы с РА говорили о «ДАУ», аяхуаске и необходимости присутствия курандеро во время церемонии. Александр выныривает из своей писанины, словно заспанный, с некоторым недоумением на все поглядывает и спрашивает:
— Я один не знаю, что такое аяхуаска и для чего ее употребляют?
Не совсем стандартный турист, он сидит на большом камне, опустив ноги в Таллинский залив, и пишет. Мы гуляем с РА по песку, фотографируем его, фотографируем паром у него за спиной. Он выходит из воды, мы гуляем по песку, по набережной, идем мимо Русалки, переходим дорогу, РА достает сигарету, заодно проверяет телефон (ей часто звонили), держа его на отлете, говорит:
— Я делаю вид, что я на работе, — и смеется.
Воспользовавшись паузой, Александр достает из рюкзака лаптоп и пишет. Прошлись по залам КУМУ, только сели в кафе — он снова пишет! Каждый час что-нибудь записывал.
Примечения:
[1] Бунт красоты. Эстетика Юкио Мисимы и Эдуарда Лимонова. М.: Аграф, 2009
[2] Кирилола Онокоро широко известна как основательница японской рок-группы eX-Girl.
Продолжение следует...