Самый лучший день, когда у папы выходной. Или отпуск. Заранее знаю, что мы будем делать. Мы поедем в Серебряный бор. С мамой тоже хорошо, но она не умеет играть в футбол и в войну. Это – серьезный недостаток.
Мы возьмем мяч или бадминтон, пистолеты или парашютиста на рогатке, очередную интересную книгу и отправимся на сказочный полуостров на Москве-реке, который с раннего детства казался мне маленькой волшебной страной, живущей по своим законам.
Где-нибудь на солнечной поляне мы приглядим пару золотистых сосен. Они станут штангами ворот, и папа будет учить меня играть в футбол. На Бездонном озере папа отдаст дяде в залог часы, тот вынесет из сарая пару весел, мы выберем лодку с самым приметным номером и отправимся покорять тайные бухты под навесами ветвей. А то и выйдем в реку, где ходят баржи с песком. Под ними иногда проныривают мальчишки-хулиганы. Папа их ругает, а я тайно завидую.
Высадившись на "Третьем пляже", мы построим крепость из облупившихся лежаков, и водрузим над ней красный флаг. Если, конечно, под старыми дубами не будет много народу, и останутся свободные лежаки. Так бывает, если у папы выходной посреди недели или отпуск.
Мы будем бродить по лесу, и смотреть белок и птиц. На реке нас удивит улов рыбаков. Однажды, прямо на наших глазах, какой-то дядя поймает здоровенного язя прямо на пляже. А мимо по глади реки будут проноситься другие лодки – каноэ, байдарки, "академики" – распашные и парные. Пройдет несколько лет, и я тоже займусь греблей в Серебряном бору. И тоже буду рассекать зеркало Москвы-реки, зная, что на меня восторженно смотрят мальчишки с берега. Но это будет потом.
А если зима, то через Москву-реку протянут понтонные мосты, и мы сходим по ним в Троице-Лыково или на Крылатские холмы. Мама очень боится ходить по этой неустойчивой переправе – у нее кружится от страха голова, и мне приходится держать ее за руку. Много лет спустя эти места застроят многоэтажками, но пока тут только белые поля с тонкой ниткой лыжни – ни Строгина, ни Крылатского.
Зимой можно скатиться с крутых горок прямо на лед реки и долго идти по нему, воображая себя полярником. Или построить снежную крепость где-нибудь в глуши соснового бора и кидаться снежками. Но любой маршрут и любой день заканчиваются. Предстоит путь домой. Мы идем к троллейбусному кругу, на котором стоит памятник с танком ИС-2 и моя любимая булочная. Мы купим пару овсяных лепешек и бубликов, а если их нет – рогаликов. Потом, рядом в ларьке – мороженого. Если будет лето и повезет, оно будет фруктовым "за семь копеек". Таких мне может перепасть даже два. Папа меня понимает.
А потом мы будем ждать троллейбус. Наш славный, добрый "двадцатый". Он же, трудяга, нас и привез в Серебряный бор. Пока он еще в пути, я собираю на асфальте круга графитовые вставки, которые отделяют штанги от проводов электрического извозчика. Здесь, на конечной, водители стряхивают старые на землю и вставляют новые, а мальчишки их собирают. Если повезет, брусок будет почти неповрежденным, но уже отполированным железом до блеска. Им можно просто любоваться, сделать обоймой к пистолету или чертить полосы на серых кирпичах.
"Двадцатый" троллейбус заберет нас с круга и повезет домой через бетонный мост, по верхним аркам которого иногда ходят смельчаки. Сейчас там приварили решетки, а тогда, в детстве, их не было. Мне пройтись поверху не довелось ни разу - я всегда помнил, чему меня учили родители, и не хотел их подводить. Но мои одноклассники так делали.
Эх, "двадцатый", вчера я узнал, что тебя больше нет. Как нет уже и того мальчишки, который никогда не забудет твой надрывный визг на подъемах, треск искр в проводах, хрип микрофона, объявляющего остановки, приборную доску, которая манила к себе, как магнит. Ты вышел на пенсию. Ты ушел, как потихоньку уходят последние приметы мира, окружавшего нас в детстве.
Мы когда-нибудь встретимся, я уверен. Там, на небесах, в Серебряный бор ездят только на троллейбусах, а на кругу продают мороженое "за семь копеек", и полным-полно совершенно целых и блестящих графитовых брусков. Спасибо тебе, "двадцатый"!
