Как и другие штрафники, он появился из ниоткуда. Просто пришёл к семи утра на базу. В тот день нужно было долбить лёд с вкраплениями утоптанного снега. Занятие это совершенно тупое, у них не было лома, его украли, а ледорубы были сделаны из дерьма, и совковой лопатой приходилось добиваться призрачной правды у зачинающейся весны. Вроде был конец Марта. Олег смеялся над злыми ругательствами Лёни, самое приличное – говно полное. Зима была снежная и маленькие детские ножки весь холодный период втаптывали для них работу. Дело происходило на недавно переданной государству детской площадке. Раньше она находилась в частных руках, так как была сделана застройщиком одновременно с домом напротив. Отколотые куски льда, Лёня, Олег и новый штрафник Рома возили на одноколёсной тачке и высыпали на ржавые, слепые глазницы канализационных люков. Так они делали по прямому указанию Старшего Мастера. Тут эта красота до завтра растает, говорил он, разрывая слова в своих фразах пустотами тишины, так, по его мнению, звучало внушительнее. Все послушали, покивали соглашаясь, при этом беззлобно проклиная его в голове. Рома Штрафник за тот день произнёс единственный вопрос. А у вас всё время такая х…та творится? Сумарокову сложно быстро привыкать к людям, и он показался ему никаким и слабым. Невысокого роста, худой, молчаливый. Такой была поверхностная оценка, толком Олег его не разглядывал, потому что был занят натяжной этой, холодно звучащей, тяжёлой, но при этом дурацкой работой. Гнев клокотал в груди, утоляя свой голод к разрушению в труде. Никому из них не хотелось делать этого, мозг сам говорил – меньше двух недель и растает. Руки нехотя, но уже не жалуясь на усталость поднимали и опускали лопаты, оставляя дребезги, расколы и белые трещины в местами рыжеватом от песка льду. Уходя, они оставили площадку, жертвой неумелой, корявой бомбардировки человеческих ленивых действий. Небо нависало сытым, мышиным брюхом. Влажный мороз с ленцой пробирался под одежду и кожу. Отработав, они пёрлись на базу, грустные от ощущения предстоящего завтра, такого же, без отличий дня. Переодевались в каптёрке среди чадящих сигарет и потных, грязных тел; запахов мусора, пота, гнили, носков, ветхости и труда. Рома Штрафник снял шапку. Его волосы были абсолютно седые. Позже выяснилось, что он воевал в Чечне.
Лицо Ромы было похоже на суровые лица святых с очень старых икон. Нос, как резной – прямой полоской. Худоба лишь подчёркивает скулы. Взгляд режет спокойной, серой сталью, оставляя в мозгу раздумья. Он работал на лакокрасочном заводе, в цеху, где твоё здоровье покупают, по меркам простых людей за недурственные деньги. Сумарокову доводилось работать с ним только вдвоём, и он узнал его лучше. У него была жена. Создавая с Ромой семью, она за руку привела ребёнка от первого брака. Это была девочка, и Рома удочерил её. Поворачивая замок их союза на второй оборот, судьба дала им ещё одну девочку. Рома воспитывал обеих дочек, как своих и в разговорах со мной с явным удовольствием сообщал, что Старшая уже переросла его. Рому привлекли за вождение в нетрезвом виде. Он сидел в машине, запаркованной на обочине дороги, и спорил с товарищем стоит ли им выпить по четвёртому пиву. В недалёком будущем Рома и товарищ лежали лицами на сырой земле, а представители закона тщательно обыскивали машину на предмет наркотиков. Наркотиков там не было. Роме сказали, что он похож на наркодилера, проходящего по ориентировке.
Губы синие. В этих синих губах проскользнула искренняя, человечная любовь к женщине, к матери своих детей. Рома рассказывает Сумарокову о жене. Я её пошёл встречать. Восьмое марта. Она с коллегами отмечает. По телефону спросил, ты скоро? Да. Мы уже собираемся уходить. Пошёл встречать на остановку. Полчаса нет. Час нет. Решил позвонить. Ой, да, да. Мы скоро, думали на такси поедем. Он ходил медленно и не думал особенно. Где она там? Холодно. Телефон разрядился. Мимо остановки точно не проедет, буду ждать. Сумароков был уверен, что Рома не мог подумать, что бы ждать жену дома. Это почему-то тоже самое, что бросить. Клоками вдруг заметался снег, хлопками рвать стало ветер. Дорога настойчиво выдавливала машины без его жены. А чего ты ждёшь меня здесь? Сидел бы дома. Я тебя не просила. А если ждёшь, то оделся бы потеплее. У тебя все губы синие. Схватило Рому изнутри судорогой гнева. Губы стали розоветь. Пойдём домой, там дети одни. Облепило их, медленно идущих к дому, снегом и заволокло темнотой. Под одеждой, под кожей билась в заточении тёплая кровь.
По утрам, после ночной смены Рома приходил, когда никого уже не было – жена на работе, дочери в школе. Он ел, что было, и ложился, засыпать перед телевизором. Иногда, куря пред сном на балконе, он замечал, как комично выглядят люди, спешащие на работу. Ощущение отработанной смены давало незримое, тёплое преимущество. Просыпался он ближе к трём часам дня, когда с учёбы возвращалась младшая дочь. После сна Рому разбирал скрипучий кашель – краска выходила. Почему не найти работу получше? А нет варианта с работой получше и вся эта хрень, про судьбу в своих руках дохлый номер. У простого человека ни так много возможностей что-то изменить, он лишь может с достоинством сносить удары и не ломаясь, идти дальше. Рома был из таких людей и вот почему, отплевав болезненную, желтушную слизь, он пошёл разогревать дочке суп. Сумароков рассказал ему однажды, что часы можно купить, а не отрабатывать. Рома посмотрел на него удивлённо и просто, уверенно ответил: «Да пошли они. Мне старшую дочь летом в лагерь надо отправить. Я лучше отработаю».