О её сегодняшней работе в литературе и ценностных основаниях этой работы, об отношениях между документом и вымыслом и превращении документа в художественную прозу, о восприятии ею финской культуры и современной русской и чеченской словесности с Полиной Жеребцовой говорит Ольга Балла-Гертман.
Продолжение.
О.Б.-Г.: Вы уже много лет живёте в Финляндии (кстати: а почему для эмиграции из России вы выбрали именно эту страну?). Насколько чужой, непонятной или, напротив, близкой себе вы чувствуете финскую культуру — и от русской, и тем более от чеченской, надо думать, довольно далёкую? Стала ли она для вас своей, или вы сохраняете дистанцию?
П.Ж.: Еще ребенком в Грозном я прочитала в книге, а затем многократно слышала от матери, что где-то на Севере есть народ, который сражался за независимость с СССР и сумел отстоять свою столицу — Хельсинки. Тогда я подивилась тому, с каким восхищением старшие говорили о мужестве финнов. Когда через много лет мне понадобилась помощь, я обращалась в разные посольства и консульства, и только финны сразу, беспрепятственно выдали мне визу. Оформить документы в России для уроженки Чечни — огромная редкость, ведь людям из военной зоны на родине зачастую чинят препятствия, чтобы они не могли выехать за границу.
Финляндия стала для меня настоящим домом после долгих лет скитаний и горя. В эту северную страну я приехала вместе с мужем в январе 2012 года и запросила убежище. Изучив все доказательства, финны предоставили нам политическое убежище высшей категории. Мы с мужем, ожидая решения властей, путешествовали по программе перемещения беженцев, побывали в разных лагерях, где я записывала истории мужчин и женщин из далеких стран.
Оставаясь представителем культурного кода Чечни, я изучала традиции и обычаи многих народов мира. Конечно, финская культура — иная, чем чеченская, более сдержанная, спокойная, в отличие от нашего южного темперамента. Но часть ее, несомненно, стала и моей. Нас с мужем в Финляндии с самого начала все поражало: замечательные добрые люди, воздух — он казался невероятно чистым и пьянящим, помощь от государства, которое не виновато в наших бедах, но принимает беженцев наилучшим образом.
О.Б.-Г.: Кстати, трудно ли было освоить язык?
П.Ж.: Когда мы с мужем ехали зимой 2012 года в Финляндию, я не знала ни одного слова по-фински. Наугад открыла купленный в киоске русско-финский словарик и загадала, что первое прочитанное слово будет для меня самым важным. Первое финское слово, которое я выучила, оказалось «Спасибо!» (Kiitos!)
Я сдавала экзамен на знание языка, прожив в Финляндии около двух лет. Экзамен при университете длился пять часов: были тексты по истории и культуре, синхронные вопросы, на которые нужно отвечать быстро и правильно. Так проверяется грамота, чтение, понимание и речь. Все оценки выставляются отдельно. Политическое убежище нам дали в марте 2013 года. В январе 2017 — финское гражданство.
О.Б.-Г.: Читаете ли вы финскую литературу вообще и современную — в частности? Кто (и что) в ней кажется вам особенно важным, достойным внимания за пределами Финляндии? Оказывает ли она влияние на вас?
П.Ж.: Из финской литературы можно выделись Софи Оксанен, молодую писательницу, которая не боится тревожить сложные темы. Ее переводят на разные языки мира. Я ее читала. И было удивительно обнаружить в социальных сетях пост, где Софи Оксанен на финском языке рассказывала своим поклонникам про мой чеченский дневник, с которым она познакомилась в переводе.
О.Б.-Г.: А сами вы переводами занимаетесь?
П.Ж.: Переводы документальной и художественной литературы правильнее всего делать носителям языка, профессионалам. Я только переводила на финский свои короткие рассказы из чеченского цикла для университетской газеты. В Финляндии есть журналы на русском, шведском, английском и, конечно, финском языке. Иногда там публикуют и меня.
О.Б.-Г.: О переводах на финский я даже не думала (хотя, оказывается, вы это умеете, — восхищаюсь). Я имела в виду всего лишь переводы с финского на русский — знакомство русских читателей с финской литературой.
П.Ж.: С финского языка я не переводила — только когда изучала его, в рамках учебных заданий.
О.Б.-Г.: А за современной русской литературой оттуда, издалека, следите? Что и кто в ней видится вам наиболее интересным?
П.Ж.: В современной русской литературе я с удовольствием читаю тексты Бориса Минаева, Гузель Яхиной, Марины Ахмедовой, Ольги Фикс, Елены Катишонок, Александра Чудакова и других.
Вообще, если сравнивать бриллиантовый всплеск литературы XX века, вызванный такими трагическими событиями, как Первая и Вторая мировые войны, ГУЛАГ, репрессии, то могу сказать, что начало XXI века в этой текстовой битве сильно проигрывает. Антифашист Эрих Мария Ремарк и писатель Василь Быков, правдолюбец Шаламов и хроникер Солженицын, мужественная Мария Рольникайте и сотни других громких имен в настоящий момент не имеют равных себе по теме, при всем моем уважении к таланту современников. Критики и читатели наших дней в большинстве своем сделали ставку на развлекательную литературу, поэтому интеллектуальные и моралистические книги остались дорожной картой только для пытливых умов.
О.Б.-Г.: Кто в литературном смысле оказал на вас влияние? Приходилось ли чьему-то влиянию сопротивляться?
П.Ж.: Мои любимые авторы — те, кто многое прожил и видел сам. Главное для меня — гуманизм и реализм. Автор всегда показывает читателям не только зеркало времени, но и свою душу. Для меня важно передать истории, способные изменять сознание читающего и делать его более гуманным по отношению ко всему живому на нашей планете.
В литературе такое далеко не ново. Это подтверждают произведения Анатолия Кузнецова, Марии Рольникайте, Сергея Довлатова, Светланы Алексиевич, Александра Солженицына и других. Именно они оказали на меня влияние в детстве. Из художественной литературы могу выделить Антуана де Сент-Экзюпери, Дэниела Киза, Курта Воннегута, Томаса Манна. Насчет преодолений: я никогда не создавала себе кумиров. Никогда. Все, с кем автор может соревноваться, — только его собственные тексты. Я активно пишу с восьми-девяти лет каждый день.
Восхищаться другими писателями — одно дело, а быть подражателем — пошлость, я только за чистый оригинал.
Мне приходится иногда поправлять на конференциях журналистов, если вдруг, обращаясь к аудитории, они говорят, что «Полина Жеребцова — это как Анна Франк», или «как Политковская», или «как Солженицын». Я всегда поясняю, что «Анна Политковская, отчаянная, пришедшая на нашу войну извне, — это журналист своего времени, и она такая была одна» и т.д., а меня зовут Полина Жеребцова, и я единственная в своем роде, писавшая десять лет дневники под бомбами.
Подражания кому бы то ни было я очень не люблю и не приветствую, но есть тексты, которые я читаю как мастер-класс и понимаю, что ни о каком подражании речи быть не может, однако в том, чтобы работать над собой, эти тексты мне очень помогают. Это тексты Валерии Ильиничны Новодворской.
О.Б.-Г.: В связи с — вполне резонной — мыслью о соревновании только с собственными, уже написанными текстами и стремлением их превзойти интересно узнать, менялась ли, по-вашему, на протяжении тех лет, что вы работаете в литературе, ваша манера писать, творческие установки… вообще, как вы менялись. как выглядит в ваших собственных глазах траектория вашего писательского роста?
П.Ж.: Вероятнее всего, да, манера письма менялась с опытом, как и у многих писателей, конструкция текстов стала более сложной. Но судить, конечно, читателям. Автору судить об этом трудно. Больше аллюзий (разумеется, только в смысловом контексте), меньше воды. Вот и весь секрет.
О.Б.-Г.: Чтение «для себя», непрофессиональное: что у вас в него входит? На каких языках читаете?
П.Ж.: Я запоем читаю документальные тексты, статьи, дневники XVIII– XX века. Дневники крестьян, крепостных, дворян, узников ГУЛАГА, и т.д. Читаю на финском, на русском, немного на арабском (Коранические тексты), иногда на чеченском, чтобы совсем его не забыть.
О.Б.-Г.: Чеченский язык у вас свободный, да?
П.Ж.: В Чечне все знают два языка: русский и чеченский. Русским я владею гораздо лучше, однако и читаю, и говорю на чеченском. В школе времен Ичкерии мы также учили арабский, изучали Коран и сборники хадисов.
О.Б.-Г.: Кстати, вот очень любопытно — и, думаю, мало известно за пределами вашей родины: есть ли сейчас интересная чеченская литература?
П.Ж.: Среди авторов из Чечни можно выделить поэтов Умара Яричева и Руслана Юсупова, мою ровесницу — прозаика Асю Умарову, поэтесс и писательниц Лулу Жумалаеву и Розу Талхигову. Интересны авторы Чечни в первую очередь двуязычием от рождения: они блестяще владеют своим родным языком — чеченским — и отлично говорят на русском. В своих прозаических и поэтических текстах авторы Чечни соблюдают традиции и уклад Кавказа, обращаясь при этом к великой русской литературе да и к мировой литературе в целом, которая служит для творческих людей ориентиром.
О.Б.-Г.: Да, ещё очень хочется спросить: а о Финляндии, о своём опыте взаимодействия с этой страной, освоения её пишете ли вы — или замышляете ли написать — что-нибудь художественное?
П.Ж.: О Финляндии у меня немало заметок, очерков, опубликован большой текст в журнале «Знамя» №6, 2013 («Путь политэмигранта») и задуман исторический роман по моим финским документальным дневникам. Но сейчас я пробую себя как автор романа-предопределения и работаю над ним.
О планах на будущее говорить преждевременно. Когда мы, жители Чечни, десять лет находились на войне, мы привыкли к тому, что жить нужно сейчас , завтра нас может не быть. Никто не знал, доживем ли до вечера, люди погибали каждый день, каждый час. За долгие годы войны жить настоящим моментом стало привычкой.
Интервью с автором «Чеченского дневника» Полиной Жеребцовой. Часть первая
Читать интервью полностью в журнале "Формаслов"