Есть особая форма памяти. Она не записана в виде энграмм (следов памяти, кодируемых мозгом), не возникает в виде смутных образов в сновидениях, не тревожит иллюзорным рисунком #воображение. Это четкие, оформленные записи дневников. В каком-то смысле вести #дневник давно стало анахронизмом. Но это неплохая привычка оставлять след не в себе, а, например, сыновьям...
Пить кофе и читать следы чужих историй не так плохо. Это как наблюдать за лицами других людей и подмечать в мимических движениях их #характер. Вроде это тебе и не нужно, но ты приумножаешь наблюдательность собственного сердца. Именно сердца, не разума. Разумность нам порой совершенно не нужна, она мешает быть отзывчивым и добрым...
Наблюдательность нашего сердца - это щуп, определяющий сложность и многомерность чужого мира, в котором не менее трудно проживать. Каждому свои трудности и печали понятны, чужие не очень...
Улыбнулся. Сегодня кофе и дневник.
***
Старый дневник, часть страниц обгорела.
Сызнова сжечь бы, да память не даст.
Пеплом страницы, а в мыслях всё цело,
В ликах из прошлого мощная власть.
Почерк ужасный, написано много,
Чьи-то цитаты и профили чьи-то,
Где-то патетика строгого слога,
Где-то со стоном о пережитом.
Чувства разлиты, пьянят словно Кьянти
И обнажают бесстыдство желаний,
А на странице, как в детском диктанте,
Посередине алеет названье.
Легкий эскиз силуэта из линий
Слишком воздушных, чтоб сжечь поцелуем,
Сердце опутал мечтой паутинной,
Часто в мечтах идеал мы рисуем.
Странный дневник и со сложной судьбою,
Как здесь простой карандаш уживался?
С верой, молитвой, мольбою, тоскою
В страстном нажиме писал,
не сломался.
Сам-то я что ? – карандаш ли, страницы...
Страстные строчки иль горькие мысли?
Старый дневник я читаю, не спится
От обгоревших листов моей жизни.
«ТАРАКАН»! И ЛЮБИМАЯ?
Уже как второй час я вытаскивал мелкие стекла из маленького тельца. Она только «скулила», как собачонок от боли и одиночества. Ее принесли ребята из деревни, даже названия не помню. Да и смысла нет вспоминать. Если бы сказали, не смог бы повторить. Этот гортанный язык не воспринимался моим мозгом.
Малышку нужно было бы отмыть, чтобы рассмотреть. Пока налицо только многочисленные порезы, подвывих стопы, дистрофия. Возраст определить трудно, предположительно – от восьми лет.
Наконец экзекуция закончилась, я обработал ранки, чуть ослабил повязку на ноге и отнес ее сестричкам, попросил накормить и по возможности привести в порядок.
Ночью заглянул. Девочка спала, занимая треть узкой кушетки. Личико скуластенькое, чуть раскосые веки, маленькая носопыра, абсолютная бледность и болезненная прозрачность кожи. Более несимпатичного ребенка я еще никогда не видел. Нужно было уходить, а я стоял. Думал ли о чем? Нет. Похоже, что что-то внутри меня вжималось в этот сиротливый образ никому не нужной жизни. Я погладил растрепанные волосенки грязно-соломенного цвета, малышка во сне торопливо поцеловала мне руку, будто я подал милостыню…
Вышел сразу, машинально тряс рукой, пытался сбросить ощущение нечеловеческой жизни. Слава Богу, спать не пришлось. Привезли двоих тяжелых, провозился до утра, устал. Про себя думал, что меня меньше утомляет работа, – кровь, боль, – чем бесконечные размышления «ЗА ЧТО?».
Серое утро и крепкий #кофе дали возможность написать жене. Я писал ей каждый день. Мне всегда казалось, что письма сокращают расстояние, а слова дарят близость:
«ЛЮБИМАЯ! Я всегда рядом. Вот сейчас ты еще спишь, а я смотрю на тебя, красивую, нежную, желанную…».
Никогда не писал о том, что происходит. Она у меня орхидея, экзотический цветок, взращивать это прекрасное создание на собственном огороде – безумие, зачахнет. Вспомнил, как порезала пальчик. Потеряла сознание от вида собственной крови, весь день была расстроенной, и я видел, как она нуждалась в сочувствии. Для такого мужика, как я, такая жена – находка. Любой мой приезд домой – это переход из ада в рай. Почти двадцать лет вместе, а стойкое желание обладания… ЛЮБИМОЙ.
Здесь дни мелькают… Нереальное время. Быстрый черно-белый сон с алыми брызгами, лужами… Не заметил, что подошло время возвращаться. За неделю прикипел к малышке. Ее чуток откормили, выяснили, что сирота. Единственный дядька отказался от опекунства. Из документов я узнал, что ей четырнадцать лет. Что можно было жизни вытворять такое с ребенком, чтоб полностью сбить все физиологические закономерности. При последнем осмотре я твердо решил ее удочерить. Проблем не было даже с формальным оформлением документов на вывоз. Девочка была вычеркнута местной жизнью из собственной истории.
В письме жене я оговорился, что везу сюрприз:
«ЛЮБИМАЯ! Я уже еду. Знаешь с "сюрпризом", думаю, подружитесь. Я соскучился…Я очень соскучился…».
«Сюрприз» всю дорогу жался ко мне и боялся. Я говорил, мол, не бойся, я сам боюсь. Ну что может быть самого страшного, поругают, но не прогонят же.
Приезд прошел в странно тихой атмосфере. Нас пустили в дом. Долго по очереди разглядывали, потом накормили. После обеда малышку отправили отдыхать с дороги. Я понял, что неумолимо приближается время расспросов или казни. Я свою ОРХИДЕЮ еще такой тихой никогда не видел.
Она всегда была очень красивой. Для меня это было загадкой, как год от года можно было становится все более и более привлекательной. Утонченная, аристократичная, чувственная и строгая, она везде привлекала внимание. И сейчас, сев на кресло как на трон, приподняв подбородок, спросила:
– «Сюрприз» надолго?
– Думаю навсегда.
– То есть до завтра?
– Да, нет… Давай удочерим. Она сирота. Дочки все равно нет. Будет сыну сестричка.
– Сестричка значит… Ты ослеп? Ты понимаешь, что такое генетика? Ты не видел, ЧТО ты с собой привез? Я могу понять твою потребность обогреть пару дней, накупить подарков и, ВСЁ, дальше без СЮРПРИЗОВ.
– Но…
– Все, больше обсуждать я ничего не буду. Завтра у нас гости, давай не будем портить праздник друг другу. Все потом.
Вот это «все потом» меня устраивало, я соскучился, хотелось «все сейчас», но другое… Она согласилась с тем, что пора отдохнуть. Душ я принял с некоторым нетерпением. Вышел и поймал взгляд ЛЮБИМОЙ. Он скользил по шраму на бедре, который еще не приобрел белесый цвет, а был розоватый, явно несоответствующий ее эстетическому вкусу. Она подергивала ноздрями, мимика выдавала сожаление, ей было неприятно:
– Прошу, надень пижаму…
– Да, конечно. Ты все еще не можешь к нему привыкнуть.
– К этому? К этому невозможно привыкнуть.
– А к этому? – Я обнял ее…
Она улыбнулась.
Вечер, провались он пропадом, прошел в ужасной атмосфере. Моя ЛЮБИМАЯ излила столько нелюбви на малышку. Не замечаниями, по-другому, так получается только у женщин – бить прямо по сердцу, удар за ударом, не думая о последствиях. Девочка не смогла доесть, потом ее вырвало, дальше она расплакалась.
Я отнес ее наверх, успокоил, сходил за теплым молоком. Она всхлипывала, прижав мою руку к щеке, потом внезапно заснула.
Совсем поздно вечером приехал сын. Ждали к утру, но он умудрился «прикатить» от бабушки на перекладных. Торопился увидеться, соскучился. Зашел тихонько:
– Пап, ты теперь с «сюрпризом» четырнадцатилетним живешь? Там мама волнуется… Покажи? Да нет, какие тут четырнадцать, здесь детский сад… Страшненькая…
– Нет, ей четырнадцать. Знакомься – сестра.
– А ты когда успел?
– Да внезапно родил, три недели назад.
– Не мужское это занятие, должен заметить. Неважнецки получилось… И что теперь?
– Тебе решать. Берешь сестренку?
– Куды деваться, бракодел-то – отец рОдный, – беру…
– Мать успокой, а?
– Безперспективняк… полный!
Сын развел руками, помотал головой. Оба понимали, что буря затихнет не скоро.
На следующий день пришли гости. ЛЮБИМАЯ порхала в чем-то голубом, была веселой, непринужденной, мне улыбалась. Все было как всегда, кроме… несчастного зареванного ребенка наверху, вжавшегося в угол, одетого в новое, совершенно несуразное платье, которое только подчеркивало ее дистрофию и «дистрофию чьего-то сердца». Мне было не по себе, вернее, я леденел от отрывков разговора:
– Нет, этого я совсем не ожидала. У него есть вкус, это врожденное качество. А этот четырнадцатилетний «сюрприз», простите, – внешность запечного ТАРАКАНА.
– Желтенько-серенькая, противненькая до омерзения, больная насквозь, психика нарушена…
– Сидит по углам, как ТАРАКАН…
– Тараканьи повадки, выходит только когда нет никого …
Кульминацией вечера стал выход ЛЮБИМОЙ с девочкой:
– Прошу любить и жаловать, – Я! и моя… как бы дочь…
«Королева» в голубом стояла на лестнице, крепко обхватив руку сопротивляющегося существа, изможденного, с незажившими щербинками от стекла, растрепанного, растерявшегося, и мне показалось, готового умереть…
– Каков сюрприз!
Гости смеялись, сюрприз удался…
Я подошел, взял девочку на руки, унес из АДА.
Спустился и тихо сказал:
– Прошу всех уйти. Вы проявили неуважение к моей дочери.
– А мне уйти?
Я промолчал. Дождался когда мы остались одни и сказал:
– Через неделю будут готовы документы на удочерение. Мне нужно, чтобы ты подписала.
– Никогда. Здесь точно, – или я – или она.
– Тогда, прошу Вас, продумайте условия подписания документов. Чтобы Вы хотели за подпись. Из вас двоих – ЛЮБИМОЙ и ТАРАКАНА, я выбираю таракана. Чувствую, это «насекомое» ближе к Богу.
– Ты больной, что на малолеток по…..
– Не договаривай…
Я сказал это очень тихо, она поняла.
Через неделю были подписаны документы на #удочерение. Отписана квартира, заключен договор на ежемесячное содержание жены. Развестись она согласилась позднее, чтобы не было проблем со стороны органов опеки…
Сын вел себя молодцом. Был сдержан. Неожиданно для всех объявил, я рад сестренке, жить буду у бабушки, чтоб никому не было обидно и «шататься» по гостям. Да не делите меня, я не имущество. Но согласен им стать, если съедетесь.
____________________________________________________
Малышке исполнилось восемнадцать. Четыре года я жил с дочерью и до сих пор не помню, кто за кем ухаживал. Она выровнялась, похорошела, осталась маленькой, как взрослая девочка, но в лице что-то изменилось… Стало привлекать.
Однажды я поймал себя на мысли, что возвращаясь домой из своего «ада», я по-прежнему попадаю в рай. Я молчал, а она все время щебетала. Приходил уставший, несла кофе. Дремал, она тихонько читала … Иногда болел, всегда была рядом. Ее ничего не пугало, ни инфекция, ни шрамы:
– Это все заживет, я загадала. И с тобой никогда ничего не случится.
В малышке постепенно укладывался огромный мир, мне было там отведено особое место. Отца? Не знаю… Она сделала меня куском себя, как остров посреди океана собственных выдумок и сказок, книг, которые она додумывала, где версии авторов никогда не совпадали с ее собственными…
Она мучила меня вопросами:
– Ты часто ее вспоминаешь?
– Ты ее из-за меня бросил?
– А хочешь я ее верну?
– А что важнее для тебя женщины или дети?
– Любовь или я…
Малышка, я так и не понял, что для меня важнее. Жизнь как целый мир. В ней никогда толком не знаешь, что выбрать сейчас. Мечту? Любовь? Веру? Прощенье?
Или что-то совсем из других областей – яблоко, например, или жучка-паучка, букашку-таракашку?
«Любовь не терпит педантов»*, а я педант. Она не для меня. Я живу точно по расписанию своих «мелочных» правил, без «таракашек» – НЕ МОГУ…
________________________________
*«Море и любовь не терпят педантов» - Александр Грин «Алые паруса».
Пишите комментарии. Не забывайте, что любые истории рассказанные в Инете, могут быть сказочными сюжетами из жизни агентов 007.
Иллюстрации ко всем статьям берутся из свободного доступа, иногда объединяются в композиции.
#современная поэзия #современная проза #рассказы из жизни #семейные отношения #мужской взгляд