2 декабря 1851 года во Франции произошёл государственный переворот. С раннего утра стратегические точки в центре Парижа от Елисейский полей и до Тюильри были заняты войсками. Действовали они по команде дивизионного генерала де Сент-Арно, являвшегося с 26 октября военным министром. Вероятно где-то в этом временном промежутке — в середине осени 1851 — президент республики Шарль Луи Наполеон Бонапарт окончательно определился со своими планами на будущее и принял решение о силовом захвате власти. План, получивший название «Операция Рубикон», не случайно вошёл в свою открытую фазу именно 2 декабря. Выбор даты был преисполнен глубокого символического смысла - Аустерлицкая битва, почитаемая многими крупнейшим алмазом в короне военных триумфов Наполеона I, некогда состоялась в тот же день. И на это же число пришлась коронация первого Императора французов в 1804. Племянник чтил великого дядюшку — а главное, неспособный воспроизвести суть, из кожи вон лез, чтобы как можно чаще и гуще насыщать свою собственную политическую практику отсылками к величественным свершениям и образам начала столетия. Эта черта — разом тактический приём, и естественное стремление, была свойственна Шарлю Луи ещё в бытность наивным политическим авантюристом, оставалась она с ним и далее почти до самого конца его карьеры.
Впрочем, по сравнению с собою прежним времён бурной юности Наполеон, которому уже совсем скоро предстояло официально приобрести третий порядковый номер, восстановив у власти свою династию, сделал очень большой шаг вперёд. Место отчаянных прожектов заняла неспешная и планомерная работа с кадрами. Сент-Арно, например, просто идеально подходил для своей роли. Амбициозный авантюрист совершенно беспринципного пошиба, однако при этом способный на решительные действия и не лишённый известной отваги. Присмотримся к его портрету подробнее, благо личность это весьма примечательная, хотя и специфическая. Урожденный Доминик Жан Леруа, сын мелкого парижского буржуа, ни душой, ни прошлым никак не был связан с семейством Буонапарте - его военная карьера началась уже после Реставрации в 1817 году, причём, учитывая 1798 год рождения, в военных предприятиях Корсиканца будущий сподвижник его наследника участвовать отнюдь не спешил. Если средний возраст призывников-конскриптов 1805–1812 годов по армии Франции в целом составлял примерно 20,5 лет, то чрезвычайные призывы 1813-1814 годов, которые должны были восполнить людские потери Русской кампании, и особенно конскрипция 1815 года, периода Ста дней, вовлекла в ряды вооруженных сил существенно более молодой контингент. Сент-Арно, которому к моменту битвы при Ватерлоо ещё только должно было вот-вот стукнуть 17 лет, не являлся ни уклонистом, ни трусом, однако и особенно рвения встать под знамёна Империи мы тоже не наблюдаем.
Нет, нашего героя просто привлекает близость к кормилу власти — и то, что она может дать. Причём ещё с юности. В 1820 году, всего после трёх лет в армии, Сент-Арно умудряется в чине подпоручика поступить в отряд личных телохранителей (Garde du-Corps) короля Людовика XVIII, а затем… с треском вылетает оттуда пот требованию роты, уличённый в воровстве. Казалось бы, о любых карьерных перспективах в рядах вооруженных сил, да и вообще о возвращении в их ряды, после такого позора можно позабыть. Сент-Арно, в общем то, так и поступает — он вообще покидает родину. В 1822 году он добровольцем отправился воевать за независимость Греции от Оттоманской порты. Понятно, не потому, что был сознательным филэллином, а просто в надежде половить рыбку в мутной воде. Будущий маршал Франции побывал в плену у османских иррегуляров (в некоторых источниках их не без оснований именуют пиратами), а затем ох, куда его только черти не носили! Италия, Бельгия, Англия — в своих странствиях Сент-Арно выучил несколько иностранных языков. В 1827 году по протекции родни ему удаётся, вернувшись на французскую землю, вновь оказаться в рядах армии. Однако ненадолго. Превыше всего мсье Сент-Арно ценил не какие-то там абстрактные ценности, вроде чести мундира, а своё благополучие. Когда стало известно, что его 49-й полк получил назначение на далёкую от маяков цивилизации Гваделупу, наш герой решил - нет, это его не устраивает. И в момент подготовки к отплытию обнаружилось, что Сент-Арно нет в наличии в расположении части. Он подвергся преследованию как дезертир - и, казалось бы, с этим новым постыдным эпизодом его будущность и перспективы как военного должны окончательно покрыться тучами и мраком. Сент-Арно катится по жизни колобком — легко, бодро, нигде и ни на чём подолгу не задерживаясь. Он зарабатывал на жизнь, давая то уроки фехтования, то музыки, потом подвизался на актёрском поприще под псевдонимом Флориваль, прошёл через тюремное заключение за неуплату долгов. Если бы кто-то поведал в эти годы нашему герою, что его однажды ждёт маршальский жезл, он, вероятно, рассмеялся бы этому человеку в лицо.
Всё изменила Июльская революция. Так уж оно происходит всегда — взламывая льды предыдущей системы, волна перемена поднимает также и пену. Новые власти перетряхивали армию, избавляя её от излишне лояльных по отношению к Бурбонам кадров, а на место отставных легитимистов требовалась замена. Ничтоже сумняшись, Сент-Арно начал выдавать себя за жертву властей, страдавшую из-за собственных либеральных убеждений (в которых он прежде никогда замечен не был). Попутно он вообще перекраивал на ходу собственную биографию — собственно, именно в этом время наш герой принял решение взять псевдоним. Вместо Леруа (нехорошая, отсылающая к монархии фамилия) возник Сент-Арно, устроившийся под этим именем в 64-й полк, где ему удалось восстановиться сразу в звании подпоручика. Дальше пробивной и не стесняющийся в средствах молодой офицер начал уверенно делать карьеру. В самом скором времени он становится лейтенантом. Но это — ерунда. Главное Сент-Арно вновь каким-то феноменальным образом ухитряется оказаться в непосредственной близости от фигур большой политики. течение одного года он находился в городке Бле, будучи адъютантом генерала Бюжо, отвечавшего за содержание под стражей за попытку государственного переворота герцогини Беррийской — матери графа де Шамбора. Отрекаясь от престола 2 августа 1830 года король Карл X сделал это не в пользу вступившей в корпорацию с революцией Орлеанской ветви дома Бурбонов и даже не в пользу сына, которого он также принудил отказаться от своих прав на трон. Наследником должен был стать внук Анри, мальчик десяти лет. О причинах такого выбора можно много говорить отдельно, важно то, что мать ребёнка оказалась женщиной смелой и деятельной. Да, читатель, ты догадался верно, речь идёт именно о Марии Каролине Бурбон-Сицилийской, герцогине Беррийской.
Видя непрочность новой власти, атакуемой слева сторонниками республики, в 1832 году она попыталась предпринять попытку завоевать для сына французский престол. В апреле 1832 года герцогиня с верными людьми высадилась близ Марселя. Её не остановило даже то, что восстание легитимистов в этом городе, произведенное 30 числа при вести о прибытии наследника, было подавлено. Герцогиня успела бежать в традиционный оплот консерватизма — Вандею, откуда открыто выступила как регент, издавала прокламации от имени короля Генриха V. Закончилось дело арестом в Нанте. Но кризис с точки зрения действующего монарха Луи-Филиппа и стоящих за ним сил всё ещё сложно было считать завершенным. Герцогиня не желала ни под каким видом отказываться от своих притязаний, а расправа над женщиной и её несовершеннолетним ребёнком явно не вызвала бы сочувствия в обществе. Требовалось иное решение. Оно нашлось в форме утверждения о якобы незаконнорожденности Анри. Были распространены прокламации, где объявлялось, что сенсационное «чудесное рождение» Шамбора обманом; якобы герцогиня Беррийская вовсе не была беременна, а появившийся на свет в 1820 году мальчик — не внук Карла X, а бастард. Мария Каролина всё резко отрицала. Наконец в январе 1833 года обнаружилось, что герцогиня беременна от своего мужа, итальянского маркиза Луккези Палли из рода князей Кампо-Франко, с которым обвенчалась тайно в Италии. Этот факт сразу лишил герцогиню всякого политического значения. Франция не потерпела бы каких-то третьестепенных итальянских владетелей в качестве определяющей силы подле трона. Репутация самой герцогини, прежде безупречная, оказалась фатально подмочена.
Роль Сент-Арно во всей этой истории является довольно туманной - судя по всему он был чем-то вроде двойного агента. Именно его подпись стоит под официальным протоколом о рождении герцогиней Беррийской в тюрьме 10 мая 1833 дочери от Гектора Лукеззи-Палли, похоронившем всякие надежды Марии Каролины и её сына. Большая услуга для правительства. С другой стороны между несостоявшейся регентшей и одним из её тюремщиков существовали отношения, явно выходящие за рамки служебных. Сент-Арно сопровождал герцогиню после её освобождения в Палермо. По-видимому, о неприглядных подробностях махинаций лейтенанта было известно его сослуживцам, потому что по возвращении в свой полк, Сент-Арно столкнулся с открытым презрением и остракизмом со стороны всех прочих его офицеров. Таким, что в конечном счёте он счёл за благо перевестись в Иностранный легион. Тем более, что это специфическое подразделение как раз идеально соответствовало авантюрному складу характера нашего героя.
Сент-Арно сражается в Алжире — не хватая с небес звёзд, но достаточно успешно и храбро. В 1837 он произведён в капитаны. А дальше - старые грабли. Вскоре был уличён генерал-инспектором Рюльером в крупной растрате. И вновь бы начинать Сент-Арно всё заново, а то и идти под суд, но тут его выручил батальонный командир Бедо. Он смог замять дело. В 1851 Сент-Арно отблагодарит своего бывшего начальника, дослужившегося до звания генерала и бывшего краткий период в 1848 военным министром Франции, арестом и тюрьмой. По выходе из заключения Бедо будет принужден оставить отечество и перебраться в Брюссель. Рюльера Сент-Арно, обретя для этого достаточную власть, вышвырнет из армии — без каких-либо иных причин, кроме того, что просто может...
До этого, впрочем, ещё далеко. Пока же Сент-Арно получает под своё начало батальон в 1840, некоторое время служит в метрополии в Меце, однако очень быстро возвращается в Африку, где под знамёнами нового алжирского генерал-губернатора Бюжо сражается с Абд аль-Кадиром. К слову сказать, непосредственным воинским начальником Сент-Арно является генерал Кавеньяк - временный диктатор Парижа летом 1848, а затем основной соперник Шарля Луи Наполеона в борьбе за президентский пост во время выборов 1849 года. С ним наш герой тоже рассчитается в свой черёд за всё хорошее сполна. Карьера Сент-Арно тем временем, равно как и целого выводка «алжирцев», помогающих друг другу, бодро поднимается в гору. В 1842 он — подполковник, командир 53-го полка. Два года спустя — следующая ступень и полковничьи погоны. Наконец в 1847 за взятие в плен арабского старейшины Бу-Мазы Сент-Арно произведён в бригадные генералы. Не совершив ничего особенно выдающегося, но и не потерпев чувствительных поражений.
В 1848, когда разгорелись события исторического значения и масштаба, Сент-Арно со своим феноменальным чутьём уже снова в самом центре, в Париже. Он принимает непосредственное участие в кровавом подавлении Июньского восстания, когда были потоплены в крови рабочие кварталы французской столицы, а революции де факто переломан хребет — покалеченная, она вместо дальнейшего развития, движения вперёд, с того времени станет только отползать вспять, сдавая реакции свои завоевания. Имея бригаду под началом, Сент-Арно взял штурмом баррикады на улице Ришелье, а потом занял полицейскую префектуру. Но в целом как военачальник он себя проявил дурно. Его войска были вынуждены отступить после контратаки повстанцев. Сам Сент-Арно при этом был захвачен народом в плен. Тут бы и конец и без того уже неоднократно получавшего поблажки от Фортуны подлеца. Однако ему вновь везёт: Сент-Арно успевают быстро отбить назад. Впрочем, наш герой предпочитает от греха подальше поскорее отбыть на Чёрный континент: у левых и вообще парижан были все основания ненавидеть его, также как Кавеньяка и прочих военных, запятнавших себя в июньские дни, а сослуживцы имели возможность лицезреть и оценить по достоинству провал Сент-Арно как профессионала. В 1850 он принял начальство над Константинской провинцией, в начале 1851 был назначен командиром военной экспедиции в Малую Кабилию. Скорее всего уже в этот момент президент Бонапарт начал присматриваться к нашему герою, примерять его кандидатуру к своим планам. Во всяком случае, пускай и завершившаяся успешно, однако малозначительная в стратегическом отношении операция приносит Сент-Арно звание дивизионного генерала. Ну а следом — отзыв назад, на родину - и сразу в министерское кресло. За свою роль в подготовке и проведении «операции Рубикон» в 1852, после формального утверждения Империи, Сент-Арно получит звание маршала а также сан обер-шталмейстера императора. Ох и будут же проклинать великие полководческие дарования сего благородного мужа французские солдаты во время Крымской кампании, в ходе которой тот руководил с 14 марта 1854 по 26 сентября того же года Восточной армией Франции. Впрочем, Сент-Арно тоже тяжко переживёт свою русскую командировку. А вернее можно сказать не переживёт её вовсе — маршал скончается от холеры 29 сентября 1854 в море на пути в Константинополь...
Мда... Давненько не доводилось писать про таких восхитительных патентованных мерзавцев. Но именно это и показательно. Шарль Луи, готовясь сделать финальный рывок к вожделенному трону, куда чаще опирался именно на такого сорта людей, а вовсе не на идейных бонапартистов. Вообще, уважая, как уже было сказано, собственного выдающегося предка, Наполеон III - и чем дальше с годами, тем больше, относился к возникшему вокруг своей фамилии политическому движению не без иронии. Однажды император шутя произнёс такую фразу: «Как же тут править? Императрица — легитимистка, принц Наполеон — республиканец, Морни — орлеанист, сам я — социалист. Единственный бонапартист среди нас Персиньи, но у него, признаться, не все дома». Понятно, что это юмор, которому можно бы и не придавать значения. Однако в каждой шутке — доля правды. В самом деле, сущность взглядов Шарля Луи, как кажется автору, видна здесь весьма ярко. Наполеон III был человеком весьма оригинальной судьбы и его самого при всех недостатках можно признать персоной неординарной. Однако всё-таки настолько сильной, выдающейся личностью, чтобы пронести через всю свою жизнь какие-то убеждения, некое цельное мировидение он не был. Отсутствовала у Шарля Луи и своя концепция, сверхзадача, проработанный образ Франции, Европы, всего мира, который он стремился бы претворить в жизнь. Его взгляды и установки постепенно эволюционировали, изменяясь под влиянием обстоятельств. А уж лозунги, политическая тактика! Хоть ему и было в этом искусстве далеко до подлинных виртуозов, которыми славна Франция, но лгал и лицемерил президент и император легко, безо всякого стеснения. Едва ли нашёлся бы в Европе середины XIX века человек, который мог бы переплюнуть племянника Маленького капрала по части расточаемых всем и каждому обещаний…
В рамках данного цикла мы не станем подробно расписывать биографию Шарля Луи Наполеона Бонапарта. Интересующихся отсылаю к специальным исследованиям, а также без ложной скромности рекомендую ознакомиться с собственной серией заметок, посвященных событиям Весны народов — Европейской революции 1848-1849 годов. Необходимо, однако, понимать, что существенную часть времени биография Наполеона III была историей маргинала и неудачника. Дважды до событий 1851 года он покушался на обретение короны — и оба раза его попытки с треском проваливались. Причём они были не просто безуспешными, но позорными, нелепыми. Иными словами, это был именно тот случай, когда некогда отгремевшая на исторической сцене великая и драматичная трагедия, которую попытался повторно исполнить не самый выдающийся актёр, обернулась фарсом.
В три часа дня 1 марта 1815 Наполеон I Бонапарт высадился на французском побережье в бухте Жуан. С ним было 1200 человек солдат и офицеров. Через 20 дней он вновь был хозяином страны и полновластным императором. История его похода на Париж поражала воображение как современников, так и потомков. Дорога от Канн до Гренобля получила название «Путь орла» — сейчас 325 километровый маршрут стал туристической достопримечательностью. По всей его длине — множество бюстов-вешек с изображением имперского орла и краткими пояснительными надписями. В конечной точке возле Гренобля — конный памятник Корсиканцу.
Это была самая опасная часть безумного предприятия. Именно там, на Пути орла, определялось как станут дальше развиваться события. Ну а ключевым эпизодом без сомнений была первая встреча Наполеона с частями регулярной армии, специально посланными ему наперерез — к Греноблю были стянуты полк гусар и два с половиной линейных пехотных полка с артиллерией. Это произошло у местечка Лаффре 7 марта 1815 года. Когда два маленьких войска сошлись друг против друга, Бонапарт велел полковнику Малле — командиру гренадёров, отдать приказ своим солдатам переложить ружья под левую руку, повернув их дулом в землю. И вот так, демонстративно, по сути безоружными они двинулись навстречу противнику. Конец дистанции император преодолел один, заложив руки за спину. Он подошёл на расстояние пистолетного выстрела, откуда строй солдат, если бы они всё-таки дали залп, изрешетил бы его пулями. Между тем в рядах королевских войск возникло замешательство: бойцов пробивала дрожь, ружья тряслись в судорожно сжатых руках при виде приближавшейся к ним твёрдым шагом одинокой фигуры в сером сюртуке... Наконец, остановившись, Наполеон спросил:
– Солдаты пятого полка! Узнаете ли вы меня? ...Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Вот он я, — с этими словами Бонапарт распахнул сюртук и открыл грудь.
И победил без боя — в полном составе армия перешла на его сторону! Этот потрясающей силы эпизод можно увидеть в фильме Ватерлоо Сергея Бондарчука старшего (к слову, рекомендую всем посмотреть эту картину — она того стоит: и костюмы, и батальные сцены, и актёрская игра просто превосходны).
Шарль Луи то ли действительно не понимал в молодости, то ли не желал понять, что эту историю сделало возможной сочетание факторов, которых у племянника великого дяди быть просто не могло. Громадный авторитет, заработанный Бонапартом за годы правления и командования, тот факт, что многие из бойцов пятого полка, узнавших Наполеона, не просто имели его перед собой как нечто отвлечённое, эдакий оживший профиль с монеты — они и раньше видели его воочию во главе войск, он был частью их личной биографии. Наконец, но не в последнюю очередь, смертельная опасность, риск, которому без тени сомнения подвергал себя Маленький капрал.
Ну а теперь сравним это с потугами подражателя. В 1832 не стало Орлёнка – сына и законного наследника Наполеона I. И, коль скоро герцог Рейхштадсткий скончался, неожиданно для себя и всех Шарль Луи сделался старшим в бонапартистской линии. На нашего героя эти известия подействовали просто оглушающее — и он предпринимает попытку совершить во Франции переворот в свою пользу. При помощи своего сторонника, бывшего офицера Персиньи (уже упомянутого в тексте цикла — отметим к чести нашего героя, что в дальнейшем, обретя власть, он о своём товарище не забыл и сделал его одной из достаточно видных фигур Второй империи), будущий Наполеон III организовал заговор в Страсбурге, к которому привлёк нескольких офицеров, в том числе полковника Водре, командовавшего одним из артиллерийских полков городского гарнизона. 30 октября 1832 Шарль Луи, накануне приехавший в Страсбург, явился в казармы полка, где командовал Водре, и начал там настоящее историческое представление: претендент общался с солдатами в костюме, напоминавшем костюм Наполеона I, с треуголкой на голове, его сопровождала свита, состоявшая из заговорщиков, которые несли императорского орла. Полковник ожидал его во главе солдат, которым он весьма предусмотрительно для поднятия боевого духа только что раздал деньги. Увидев Луи Наполеона, Водре воскликнул, что во Франции вспыхнула революция, Луи-Филипп низложен и власть должна перейти к наследнику великого императора, которого Водре назвал по ошибке (Шарль Луи всегда признавал нецарствовавшим императором Орлёнка, а потому довольствовался третьим номером) Наполеоном II. Всё, что касалось якобы свершившейся смены власти и отстранения первого короля из Орлеанской династии, было чистой воды обманом. Шарль Луи задал бойцам тот же вопрос, что и дядя: узнали ли они своего императора? Те приветствовали претендента возгласами: «Да здравствует император!».
Однако в другом полку недостаточно обработанные заговорщиками солдаты (так и подмывает добавить – и которым денег никто не раздавал) без лишних разговоров арестовали Шарля Луи Наполеона и его сторонников. Неизбежным сделался суд, чреватый очень серьёзным приговором, однако Луи-Филипп I освободил его из тюрьмы, ограничившись высылкой в США. Конечно же, это был политический ход, причём рассчитанный главным образом отнюдь не на бонапартистов, а на республиканцев. Король демонстрировал свою силу и показывал, что оппозиции справа для него словно бы не существует, что она так ничтожна, что можно позволить себе показное милосердие. А вот подлинным революционерам не простили в дальнейшем попыток повторить выступление 1832 года. Стоит добавить, что по ходу следствия Луи Наполеон каялся в своём преступлении, восхвалял великодушие короля и просил о пощаде для своих сторонников (последних суд и вовсе оправдал).
Казалось бы после такого нелепого краха продолжение борьбы за власть должно было стать просто невозможным. Однако в реальности это было только начало. В чём невозможно отказать Наполеону III, так это в совершенно феноменальной смеси уверенности в себе и воле к победе. Уже в 1837 Шарль Луи возвратился из Нового Света в Старый – и именно с прицелом предпринять новую попытку. Французское правительство, не то чтобы сильно обеспокоенное, но недовольное, надавило на Швейцарию, где попробовал было обосноваться Наполеон III – и того выслали. В итоге, как и многие другие политические беглецы эпохи, Шарль Луи обосновался на берегах Альбиона. Именно стартовав с них он и высадился 6 августа 1840 года в Булони. Дело в том, что по своим причинам правительство Луи-Филипа ранее в том же году организовало перевозку и перезахоронение на родине тела Наполеона I с острова святой Елены. Это вызвало среди французов довольно мощный всплеск патриотического чувства с бонапартистским привкусом, чем наш претендент и решил воспользоваться. По Булони предварительно были расклеены прокламации, составленные в духе “за всё хорошее и против всего плохого”, где к Орлеанской династии предъявлялся пространный счёт претензий. И, наконец, явился Он. Ещё более театрально, нежели в первый раз. Не ограничиваясь костюмом, шляпой и обычными знаками императорского достоинства, Луи Наполеон имел при себе приручённого орла, который, выпущенный в определённый момент, должен был парить над его головой. Но этот момент так и не наступил, так как вторая попытка окончилась ещё плачевнее, чем первая. Солдаты первого же полка, которому представился Луи Наполеон, арестовали его и его сторонников, причём в процессе вышла совершенно некуртуазная свалка в ходе которой Шарль Луи выстрелил в одного из солдат.
На сей раз правительство уже не видело смысла особенно миндальничать с претендентом, не понявшим первого намёка. Дальше был суд, пожизненное заключение, побег из тюрьмы — и новый виток политической карьеры после Февральской революции 1848 года, впрочем, тоже как будто ничего особенного Шарлю Луи не обещавший. И вот этот человек, которого мало кто воспринимал всерьёз после всего упомянутого выше (в прессе о нём открыто отзывались как об «индейке, вообразившей себя орлом», причём ещё до выдвижения кандидатом на высший пост, когда это могло бы быть, выражаясь современным языком, заказной чернухой), делается сперва президентом, а затем и, исполнив свою мечту, императором Франции! Мы уже говорили выше о Сент-Арно, сыгравшим важную роль в заговоре и выступлении 2 декабря 1851. Но одним только военным министром дело далеко не ограничивалось. Префектом полиции Парижа также являлся человек Бонапарта. Да что там! Вообще всем министерством внутренних дел Франции к моменту переворота руководил Шарль де Морни - единоутробный брат президента!
Не будет большим преувеличением заявить, что «операция Рубикон» была буквально обречена на успех. Все возможные риски оказались успешно купированы Шарлем Луи и его сторонниками в течение нескольких суток. Впрочем, к событиям зимы 1851-1852 и непосредственно 2 декабря мы ещё вернёмся. Пока же зададимся другим вопросом и обратим свои взоры назад: а как вообще подобное стало возможным? За счёт чего Наполеон III сумел добиться успеха? Если само избрание на президентский пост ещё можно бы было счесть случайностью, событием сенсационным и непредсказуемым, то дальнейшее — укрепление Шарля Луи во власти — протяженный и закономерный процесс.
Крупная буржуазная элита была шокирована триумфом Бонапарта, набравшего 75% голосов и положившего на лопатки всех соперников в первом туре, это так. Однако проходил он быстро. Вскоре после оглашения результатов голосования Адольф Тьер — пожалуй самый хитрый лис Франции после смерти неподражаемого маэстро Талейрана, человек, который сделается политическим долгожителем и в конечном счёте переживёт во власти самого Наполеона III, произнёс в адрес свежеиспеченного президента дословно следующее: «Кретин, которого мы поведем [за нос]». В принципе это было общее мнение. На что опирался Шарль Луи, укрепляя свою власть? Какими активами он располагал? В первом приближении — весьма скромными, что, в том числе, и заставило Тьера с остальными допустить ошибку. У Наполеона III было очень громкое имя. Ему практически не было нужды в том, чтобы нарабатывать себе известность — предки уже позаботились о том фамилию Бонапарт знал весь мир. Что же, это могло помочь ему выиграть выборы, но не более того. Какой угодно родовой славы недостаточно, чтобы обрести управленческие навыки и подлинный авторитет, чтобы править уверенно и твёрдо. Те же Бурбоны, дважды, с удивлением обнаруживавшие, что под ними больше нет страны, тому порукой. А в остальном…
У будущего императора, как ни удивительно, практически не было связей во французском истеблишменте. Во-первых, после Реставрации идейные сторонники прежнего повелителя были вычищены из органов власти. Исключение составляла одна лишь армия — отчасти Шарль Луи воспользовался этим в период президентства, но большинство его сторонников в рядах вооруженных сил были скорее схожи с Сент-Арно, нежели представляли собой «птенцов гнезда наполеонова». Из числа маршалов Франции, произведенных в звание Корсиканцем, к 1848 в живых оставался один только Сульт, причём уже год как отставник…
Не стоит также забывать о том, что большую часть жизни — период с 1814 и до 1840 года с небольшими перерывами — Шарль Луи жил где угодно, но не на французской земле. Чего уж там — даже в его речи первые годы правления по-прежнему ощущался немецкий акцент, приобретённый им в юности! Большие люди Франции не видели смысла налаживать контакты и делать ставку на племянника Наполеона, а до смерти Орлёнка он практически не интересовал даже немногочисленных идейных, убеждённых бонапартистов.
Во-вторых — финансы. Шарль Луи никогда не бедствовал, однако назвать его богатым, или даже просто состоятельным тоже не повернётся язык. В определённый период времени едва не основным источником дохода претендента на императорскую корону были поступления от… гм… скажем так, близкой подруги — леди Гарриет Говард — в прошлом актрисы, сумевшей выбиться в высший свет, и также получившей состояние отнюдь не трудами на ниве бизнеса. Возможностей привлекать на свою сторону нужных людей и расширять личное влияние посредством материальных стимулов у Шарля Луи не было практически до самого декабрьского переворота.
Наконец, в третьих за Бонапартом не стояло и реальной вооруженной силы. Он не имел воинского звания во Франции вплоть до своего избрания президентом (после этого собственным произволом Шарль Луи начал носить мундир генерала национальной гвардии) — только чин швейцарского артиллерийского капитана. Для сравнения Кавеньяк, ключевой соперник Наполеона в 1848 году, не один год откомандовал в Алжире, обладал реальным боевым опытом, а главное — он только что руководил войсками, занимавшимися подавлением Июньского выступления в Париже. Некогда великий дядя сделал решающий шаг на вершину опираясь именно на полководческую известность, на преданных солдат. 18 брюмера VIII года Республики (на более привычный для нас счёт 9 ноября 1799) гренадёры во главе с Мюратом заставили обратиться в бегство депутатов Совета 500, а оставшихся законодательно оформить систему Консулата. У племянника и близко не было в руках подобных инструментов.
Так как же всё-таки стало возможным его собственное «18 брюмера»? Некогда по горячим следам событий вероятно лучший аналитик Европы того времени написал исследование, которое именно так и называлось «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Этим человеком был Карл Маркс. Всех желающих по-настоящему досконально разобраться в теме, я с готовностью отсылаю к его работе, завершенной в марте 1852. Мы также ещё обратимся несколько раз к отдельным её положениям. Пока же опять процитируем Тьера. Описывая успех Шарля Луи на выборах, тот произнёс следующие слова: он был «наименее худшим из всех возможных кандидатов». Вероятнее всего сам Тьер не желал этой фразой выразить ничего, кроме пренебрежения к президенту Бонапарту. Однако, как это иногда случается, попал в самую точку. Наполеон III поднимался по ступеням лестницы власти и в итоге надел на голову корону именно потому, что за ним не стояло неких конкретных сил, что он не придерживался некой программы, что он не обещал тех перемен, которые виделись бы какой-либо из крупнейших и влиятельнейших социальных страт неприемлемыми. И здесь мы подходим к очень важному пункту, который останется с нами в дальнейшем: если европейская монархия Старого порядка была силой, в принципе враждебной тому новому членению общества, которое вызвало к жизни утверждение капиталистических отношений — и им самим как таковым, то обновлённая явилась своего рода рефери, не позволяющим классовой борьбе разгореться с полной мощью.
Очень важно понимать при этом, что арбитр получали свои права и прерогативы только на том условии и в той мере, в какой он охранял существующие правила игры в социуме, а не пытался своей волей формулировать и навязывать иную, новую их конфигурацию. К моменту утверждения Второй империи буржуазия уже была победившим, господствующим классом во Франции — и дальнейшая борьба «в очерченных свыше пределах» могла лишь вновь подтверждать, воспроизводить раз за разом имеющуюся ситуацию. Именно тут предельно чётко проявляется разница между двумя уровнями. С точки зрения отдельно взятого представителя крупной буржуазии власть Наполеона III могла выглядеть неудобной, или даже нетерпимой диктатурой — и действительно быть таковой. Однако в масштабах класса в целом её могущество и твёрдость стремительно терялись, сходили на нет. Рефери мог раздавать желтые и красные карточки, удалять людей с поля, но только пока он не становился игроком сам.
От теории перейдём к конкретным примерам и ходу событий, благо без дополнительных пояснений и иллюстраций она может показаться достаточно запутанной. На деле же всё довольно просто, если смотреть на дело с некоторого удаления, в исторической перспективе. Итак. Даже после 1815 года и окончательной Реставрации Бурбонов на французском троне полного восстановления Старого порядка не произошло. Хартия 1814 года, подписанная Людовиком XVIII, предусматривала выборную нижнюю палату парламента. Активное избирательно право было ограничено цензом — и в этом качестве выступала величина налогового взноса, который должен был составлять не менее 300 франков. В зачёт шли только прямые налоги, что давало некоторое преимущество земельным собственникам, однако в целом всё равно существовала прямая созависимость между тем, сколько человек отдавал в казну, и уровнем его дохода. Крупная буржуазия жестко застолбила за собой существенную часть власти. Лишиться её она могла лишь по королевскому произволу, фактически по итогам некоего реакционного переворота, в ходе которого монарх, превысив свои полномочия, изменит основной закон. При Людовике этот вариант был практически исключен. При Карле X — возможен, а потому встала на повестку дня, а затем свершилась в реальности революция. После июля 1830 король присягал обновлённой Хартии, преимущества землевладельцев исчезли, а общее число избирателей достигло 240 000 человек и определялось де факто единственно величиной их состояния. Крупная буржуазия получила возможность спокойно обогащаться, стала истинной властительницей государства. Кому и зачем в таком случае понадобился 1848 год?
Луи-Филиппа не зря называют «Королём буржуа» — он действительно был им. И речь отнюдь не о прогулках по Елисейским полям без охраны и с зонтиком в руке — это как раз миленькая картинка для бедных. Куда важнее иное — правящий монарх, очень чётко сознавая своё истинное место, не претендуя на самодержавное полновластие, стал смотреть на собственное положение и прерогативы не как на статус (врождённый, данный свыше, налагающий особую ответственность перед богом и людьми), а как на должность. Перестал отождествлять личный и государственный интерес, решительно выбрав при этом первый. Иными словами, Луи-Филипп, и, что хуже, его окружение, начали осознанно повышать собственное благосостояние за счёт Франции. Злоупотреблять полномочиями не так, как это делал бы деспот, повелевающий всем вокруг по своему произволу, а как коррупционер. Для короля времён Старого порядка обкрадывать казну — вещь абсурдная, это воровство у самого себя. Кутить, сочинять несбыточные прожекты и на них протрачиваться — да. Но не выводить миллионы. Вокруг трона образовалась камарилья, состоящая из людей насквозь пропитанных буржуазным, а не аристократическим мировоззрением, даже в тех случаях, когда у них имелись титулы — и действовавшей потому очень знакомыми нам с вами методами. Откаты на государственном заказе (например, при строительстве железных дорог), хищения, выделение крупных сумм казённых денег «на чрезвычайные нужды» при уже свёрстанном бюджете, протекция определённым финансово-промышленным группам. Монарх, изначально совершенно ручной, с годами обрастал связями — и выстроил систему, где он играл достаточно важную роль, поскольку обеспечивал готовым сотрудничать с ним представителям крупной буржуазии конкурентное преимущество перед прочими — в целом во Франции в 1830-1848 явственно преобладал финансово-биржевой, спекулятивный капитал в ущерб реальному сектору. Естественно те, кто по каким-то причинам в ближний круг не вошёл, и кому предлагали встраиваться в неформальную иерархию на менее привилегированных по сравнению с другими условиях, мириться с подобным положением не желали. И вот эта то часть буржуазии — подчёркиваю вновь, в целом уже победившей — провернула Февральскую революцию 1848 года, в ходе которой родилось много ярких лозунгов, но самым честным из них был « gouvernement à bon marché» — дешёвое правительство.
Из него, из этой максимы, попытаемся раскрыть суть и содержание подлинных целей крупной буржуазии в 1848 году, понять что для неё означала республика. В 1830 монархия была необходима буржуазии как ширма. Её решительное упразднение вполне могло повести к иностранной интервенции. Внутри страны она делала трансферт реальной власти более плавным, вид короля на троне успокаивал консервативную провинцию — и в то же время не давал слишком далеко зайти в своеволии парижским низам. Однако времена менялись. К середине столетия в возможность начала широкомасштабной войны из-за сугубо внутриполитических изменений в пределах французских границ стала представляться призрачной. Возможности буржуазии в части самостоятельного осуществления контроля над массами возрастали — роль печатной прессы, финансируемой ею, в формировании общественного мнения неуклонно увеличивалась. Издержки режима Луи-Филиппа уже были вкратце обрисованы выше.
Дешевое правительство — это сменяемая власть. В случае некоей фронды крупный капитал вполне мог покончить с отдельно взятым королём, что показал уже 1830 год, однако это требовало весьма серьёзных усилий и вложений. Длительное нахождение одного правителя у власти без необходимости постоянно думать о своём переизбрании, способствовало олигархизации коррупционно-семейственного толка. Всё это нам очень, даже слишком хорошо знакомо… Как вызывают живой отклик и сюжеты, связанные с тем, как технически готовился Февраль 1848: антикоррупционные расследования, журналисты, обличающие приближенных монарха и выискивающие у них нечестно нажитую собственность. Власти пытались затыкать рот газетчикам — но их спонсоров, тех, кто давал им деньги и информацию, тронуть не могли и не смели. В случае необходимости взамен одного печатного органа просто открывался новый.
И вот — взрыв! Власть Луи-Филиппа пала очень быстро, а потом… обнаружилось, что да, у буржуазии достаточно силы, чтобы по своему желанию выпускать революционного джинна из бутылки. Но не чтобы загнать его обратно! Ввести в рамки! Всеобщее избирательное право создало техническую возможность каждому участвовать в политическом процессе, а не прекращающееся кипение Парижа постепенно заставляло простых французов задумываться над тем, как этим правом пользоваться. Дворцы и богатства Орлеанов и их друзей могло возмущать массы, но реально оказывало на их жизнь лишь косвенное влияние. После их свержения все ждали торжества справедливости, но в реальной, повседневной жизни, определявшейся взаимоотношениями с конкретным работодателем, для большинства не изменилось вообще ничего. И вот тогда на сцену выступили силы, чьи идеи и предложения поставили под вопрос само господство буржуазии как таковое. Робкие, неумелые «утопические» прото-социалисты, тем не менее, в создавшейся в стране обстановке они могли в одночасье поднимать и вести людей за собой. Почувствовав свою силу, массы начинали требовать того, что их реально волновало: решения вопроса с продолжительностью рабочего дня, гарантии занятости — и создания под эгидой государства «Национальных мастерских». И тогда Париж пришлось потопить в крови — пока ему вслед не подтянулась обретшая право голосам Франция в целом.
После мая и особенно июня 1848 года классовый антагонизм во французском обществе стал явным как нигде на свете. Потенциально это представляло для капитала огромную угрозу. 4 ноября 1848 была принята Конституция. Согласно ей президентский срок ограничивался 4 годами, возможности переизбираться не предусматривалось. Никакого сравнения со временами королевской власти. Каждый новый кандидат должен будет «присягать» политическим элитам, чтобы иметь возможность взойти на высший пост — и, даже если это на поверку окажется ложью, неизбежно покинет его быстрее, чем сможет переформатировать государственную систему под себя. Чудесно! Но… Каждые четыре года рисковать в столкновении с левыми? Опасаться, что контроль над массами и над положением нечаянно окажется упущен… Сама по себе незапланированная победа Шарля Луи на выборах явилась могучим аргументом в пользу восстановления монархии — она продемонстрировала, что сбой механизма в принципе возможен! Существенная часть буржуазии уже в этот момент начинает склоняться к такому варианту. Другая, также довольно значительная, видит корень зла во всеобщем избирательном праве и прямых выборах. Ещё на стадии обсуждения проекта Конституции вносились предложения о том, что избирать президента должна Палата депутатов — и только опасения бурной реакции общества заставили позабыть об этом проекте. Но если не это, то что? Как заставить большинство населения отказаться от своего избирательного права, если не по форме, то по существу?
Основная часть населения Франции это всё ещё крестьянство. Буржуазия и рабочий класс в равной мере стояли за Республику, хотя и видели её очень по-разному. Крестьяне видели Республику в гробу. Для них она была одновременно и чем-то вроде столичного спектакля, едва затрагивающего их жизнь, и прямо вредной, сопряженной с новыми налогами и поборами. Глупая, а в худшем случае опасная суета малопонятных горлопанов – вот что она такое. И ещё родственник, который подался в своё время город, жил там, а теперь или вконец обнищал после закрытия Национальный мастерских, или вовсе сгинул. Но сельские жители никогда не согласились бы поступиться своими прерогативами в пользу городских толстосумов. Иное дело — император. Шарль Луи явил собой буржуазным тузам пример феноменально беспардонного популизма — знак того, как можно будет действовать в новой реальности. Он обещал всё и всем. Его избирательный манифест гласил, что потенциальный президент намеревается «по прошествии четырёх лет передать своему преемнику власть — твёрдой, свободу — неприкосновенной, прогресс — осуществившимся на деле». Говорил о покровительстве религии (и в то же время свободы вероисповедания), семьи, собственности, и преподавания, об экономии, о мерах в пользу рабочих (прежде всего программы общественных работ взамен упразднённых Национальных мастерских и пенсионное обеспечение). Образованные городские слои не верили подобным посулам, видели, что в некоторых случаях они вовсе взаимоисключающие. Но вот в провинции очень многие принимали манифест за чистую монету. А крупная буржуазия увидела здесь почву для сотрудничества. Перед нею был не доктринёр, но деловой человек…
В конце концов ситуация свелась к простому выбору: обостряя противостояние с Шарлем Луи, доводя его до степени глубокого политического кризиса, французская политическая элита рисковала получить новый виток революции. С другой стороны, делая на него ставку, она не теряла ничего, о чём могла бы действительно сожалеть. Понятно, не все и не сразу переориентировались, однако тут уже сам президент Наполеон проявил свои сильные стороны. В частности — прагматизм для одних, щедро сдабриваемый лицемерием для других. Почти весь свой срок Шарль Луи подчёркнуто и даже пересаливая клялся в верности Республике, её законам и институтам. В инаугурационной речи, полной неопределённых фраз, он дал одно единственное ясное и определённое обещание: «считать врагами отечества всех тех, кто будет покушаться изменить незаконными путями установленное всей Францией». В разговорах с депутатами он даже, уже явно заигрываясь, дошёл до того, что стал называть преступлением 18 брюмера – день, когда Наполеон разогнал правительство Директории в 1799 году. И в то же самое время усиленно готовил свой собственный.
Сам Шарль Луи однозначно делал ставку на силовиков. Выше говорилось о том, что он вместо штатской одежды, уж если на то пошло, мундира швейцарского капитана, практически с самого начала своего срока начал носить форму генерала национальной гвардии. Чем дальше, тем больше он станет поддерживать свою связь с войсками, усиливать там влияние. Одновременно с закулисными переговорами с людьми, типа Сент-Арно, предпринимались важные символические шаги. 10 октября 1850 года в парижских казармах Сатори кавалерия кричала: «Да здравствует Наполеон, да здравствует император!» Пехота, предупреждённая генералом Неймейером, что по военному уставу в строю обязательно молчание, продефилировала перед президентом молча. Через несколько дней генерал Неймейер был уволен.
Важно понимать: не существовало какого-то всеобъемлющего заговора, или некой общей сходки ведущих представителей крупного капитала, где было бы принято формальное решение о том, что должна родиться Вторая империя. Дело обстояло иначе. Менее влиятельные и прозорливые представители политической элиты вовсе оставались в неведении относительно намерений президента. Большинство всё же видело и понимало тревожные знаки, но существенная часть из этого числа склонялась к мысли, что этот вариант — восстановление монархии — будет лучшим: и не препятствовала Бонапарту. Налаживала контакты. Приценивалась. Выжидала. В то время как Шарль Луи действовал. Имелись, конечно, и такие, кто, сознавая к чему всё клонится, пытались воспрепятствовать грядущему краху республики, но им не хватало для этого рычагов и ресурсов. Всё тот же проницательный Тьер уже после описанного выше случая октября 1850 сказал «империя уже создана». Во многом он был прав.
Принципиальное значение здесь имела сохраняющаяся (по крайней мере в сознании большинства представителей крупной буржуазии) угроза левого реванша, мести за июнь 1848 — и она заставляла их всякий раз, когда вставала необходимость выбирать, забирать правее. 11 июня 1849 года социалисты и радикальные республиканцы сделали попытку захватить власть. Дурно подготовленную, бестолковую, по совокупности тянущую едва ли не на провокацию. Особенно в свете того, что левые и социалисты во Франции были по-прежнему практически обезглавлены. Выступлением 11 июня руководил Александр Огюст Ледрю-Роллен, человек, которого за его роль в событиях 1848 года многие не без оснований могли считать предателем. Он с треском проиграл на президентских выборах. И всё же лучшего лидера не нашлось… Из своей штаб-квартиры в Консерватории искусств и ремесел, он заявил, что Луи Наполеон больше не президент, и призвал к всеобщему восстанию. Несколько баррикад были построены в рабочих кварталах Парижа. Но президент действовал быстро, восстание было недолгим. Париж объявили на осадном положении, штаб-квартира восстания была окружена и лидеры арестованы. Ледрю-Роллен бежал в Англию, республиканские клубы были запрещены, а их газеты закрыты. Главное же — те представители элит, которые колебались в своём решении, смогли увидеть Бонапарта в деле. Им понравилось…
Тем временем остальные попытались нанести контрудар и «вылечить» проект Республики, подлатать его под потребности буржуазии. Национальное собрание, избавленное от радикалов, предложило новый закон о выборах, который предусматривал цензовые ограничения на всеобщее избирательное право для мужчин в виде ограничения оседлости тремя годами проживания в одном месте. Этот новый ценз исключил 3,5 из 9 миллионов французских избирателей, тех слоёв общества, которых лидер партии порядка, Тьер презрительно называл «подлый народ», т.е. в основном вынужденных часто менять место работы пролетариев. Закон о выборах был принят 31 мая 1850 года большинством 433 на 241 голос. Механизм будущего кризиса был запущен. Шарль Луи получил чудесную возможность выступить защитником простого люда и даже идеалов свободы. Он совершил поездки по стране, произнося речи, осуждающие парламент, и защищая всеобщее избирательное право. А попутно — «волю народа» как высший источник власти, под чем подразумевалась возможность путём плебисцита делать при необходимости исключения из принятых законов. Мандат доверия от масс важнее любых бумаг, даже конституции. В первой половине 1851 года президент поднимает вопрос о снятии ограничения на переизбрание, либо продлении срока своих полномочий до десяти лет. Новый раунд гастролей по Франции, поддержка от регионального чиновничества (которое президент контролировал, руководя исполнительной властью), петиции, письма. И работа с депутатским корпусом.
Шарлю Луи едва не удалось победить вообще бескровно. В июле 1851 года Национальное собрание проголосовала 446 голосами против 278 в пользу изменения законодательства, которое бы позволило ему получить второй строк полномочий президента, но это было чуть меньше установленного конституцией большинства в две трети голосов, необходимого для внесения поправок при условии вето со стороны верхней палаты парламента — а в Ассамблее предложение Бонапарта провалили 355 голосами против 348. После этого «операция Рубикон», или нечто ей подобное было лишь вопросом времени.
Та часть буржуазии, что всё же продолжала делать ставку на Республику, впала после июля 1851 в наивную самоуспокоенность. Она всё ещё оценивала Наполеона меркой 1848 года, когда он ещё был никем, не имел своей собственной силы и ресурсов. Как же сильно они ошибались… С точки зрения масс парламентские республиканцы были или равнозначны Бонапарту (для существенной части горожан), или хуже его (для сельских жителей и обитателей провинциальных местечек). Действия Шарля Луи могли быть сколь угодно незаконными, но в конечном итоге всё упиралось в два вопроса: кого поддержит улица и на чьей стороне окажется армия? Вооруженными силами командовал не парламент, а президент и военный министр. Париж был бы готов защищать революцию на баррикадах, если б не чувствовал её давно уже свёрнутой, опошленной и проданной. Многих страшил опыт июня 1848 и 1849 годов. В конце концов, почему умалившие их избирательные права депутаты должны были казаться парижанам более демократичными по сравнению с Бонапартом? Непосредственно в ночь на 2 декабря Наполеон утверждает Шарля де Морни в качестве министра внутренних дел. Всё было готово к финальному акту.
И вот мы сделали круг, вернувшись к тому, с чего начали нашу главу: с раннего утра 2 декабря 1851 стратегические точки в центре Парижа от Елисейский полей и до Тюильри были заняты войсками. Параллельно по городу были расклеены три прокламации президента. Первая была декретом, распускавшим Национальное собрание и государственный совет, восстановлявшим всеобщую подачу голосов и объявлявшим военное положение. Подпись президента скреплена подписью министра внутренних дел. Прокламация к народу мотивировала самовластный поступок президента тем, что конституция делала его бессильным против враждебной ему палаты; президент апеллирует ко всей нации, которая пусть решит, должно ли продлиться болезненное состояние кризиса. Если нация ответит утвердительно, то пусть она выберет президентом другое лицо, так как он, Наполеон, «не хочет власти, возлагающей на него ответственность за чужие действия и привязывающей его к рулю, когда корабль, очевидно, стремится к гибели». Если нация ему доверяет, то пусть она даст ему средство исполнить великую, на него возложенную задачу. Средство это — новая конституция, главные основания которой: ответственный глава, назначаемый на 10 лет; министры, зависящие только от исполнительной власти; законодательное собрание, избираемое всеобщей подачей голосов и вотирующее законы. Третья прокламация была обращением к армии, в которой солдатам напоминалось о необходимости хранить верность присяге и повиноваться своим непосредственным начальникам.
Технически в тот же день за всё вышеперечисленное Шарль Луи Наполеон Бонапарт должен был быть отрешён от должности. Реально люди, которые могли бы инициировать этот процесс, уже были обезврежены: ночью прокатилась волна арестов. Впрочем, больше президента интересовали нелояльные силовики. Были взяты под стражу (часто из собственных постелей) генералы Бедо, Кавеньяк, Шангарне, Ламорисьер, Лефло, полковник Шаррас, наряду с ними также Тьер и многие др.
Собрался Верховный суд и… не вынес никакого решения, ожидая исхода борьбы. Вопрос перешёл из юридической в чисто политическую плоскость. При взгляде на французские события декабря 1851, у автора поневоле возникают ассоциации с отечественным Чёрным октябрём 1993. Собственно, в обоих случаях ещё недавно бывшие в центре полемики формальности оказались вдруг разом несущественны — пришло время прямого действия, пороха, железа и крови. Тот, кто раньше стал готовиться именно к такому варианту развития событий, оказывался победителем.
Нет, Париж не сдался, конечно. Были митинги, призывы, баррикады. Уцелевшие члены национального собрания, во главе которых стояли Мишель, Виктор Гюго, Фавр, Боден (последний в этот день будет убит прямо на улице) и некоторые другие, собирались то тут, то там, повсюду разгоняемые полицией и войсками, взывали к борьбе, расклеивали свои контрпрокламации, но и они не обнаружили ни большой энергии, ни единодушия.
Параллельно правительство распространило угрозу за подписью военного министра Сент-Арно, в которой обещало расстрел без суда всем, взятым на баррикаде с оружием в руках. День паузы 3 декабря был отведён на то, чтобы до всех в полной мере дошло содержание этого послания. Параллельно президент убедился, что не только столица, но и провинция за редкими исключениями с ним, что пирамида власти функционирует и приняла новые правила игры. Что большая часть буржуазии с готовностью делает ставку на победителя — и уж точно не будет раздувать против него огонь пожара в низах, цвет которого неизбежно окажется красным. А 4 декабря 1851 была бойня. Не такая масштабная по числу жертв как июнь 1848, но показательная в своей жестокости и демонстративной грубой силе. Очень похожая в своём символизме на 4 октября 1993 и расстрел Дома Советов. Погибло по меньше мере 200 человек — в ряде случае вовсе непричастных прохожих. Артиллерия вела огонь по жилым домам, в числе убитых были женщины и дети. Гораздо больше людей было арестовано — к концу борьбы на улицах Парижа их было около 26 000. Приговоры, ссылки — почти 1000 парижан была отправлена в Алжир, свыше 200 — на каторгу в Кайену и на Чёртов остров. Всё делалось нарочито, напоказ, чтобы ни у кого не возникло сомнений кто теперь хозяин положения.
Вот в такой атмосфере и состоялся референдум 20-21 декабря 1851, на который был вынесен вопрос: «Вы согласны дать Луи-Наполеону Бонапарту конституционные полномочия на 10 лет ?». 81% или 7,5 з 8 миллионов избирателей ответил на него утвердительно.
Фактически Шарль Луи, хотя эти пункты и не фигурировали в бюллетене, почитал, что результаты референдума дают ему право на ширкомасштабную реформу. Согласно ей:
- Министры зависят только от главы исполнительной власти;
- Государственный совет, составленный из выдающихся граждан, подготавливает законы и представляет их Законодательному корпусу;
- Законодательный корпус, избираемый всеобщим голосованием, обсуждает и принимает законы;
- Вторая палата, составленная из наиболее знаменитых граждан, защищает основной закон и гражданские свободы.
Иными словами от конституции 1848 и вообще от всех основ политсистемы, бравших своё начало ещё в Хартии 1814 года не оставалось камня на камне. В кратчайшие сроки — уже 14 января 1852 — на основе вышеизложенных постулатов принимается новая Конституция Франции. В принципе объём власти, находящийся в руках президента, был уже вполне монархическим — тот же Луи-Филипп так и вовсе бы позавидовал ему зелёной завистью. Шарль Луи достаточно хорошо понимал это — и сделал весьма точно рассчитанный ход. Обладая исключительным влиянием, возможностями, силой, он подчёркнуто склоняет голову перед буржуазией. Не отдельными политиками, но классом в целом. 29 марта 1852 года, открывая сессию Законодательного корпуса, Наполеон провозгласил с трибуны: «сохраним республику; она никому не угрожает и может успокоить всех. Под её знаменем я хочу вновь освятить эру забвения и примирения». Он показывает, что готов наступить на горло своей детской страсти, мечте, символам и регалиям. Власть есть власть — ею он уже обладает. А прочее, вопрос о том, в какой форме окончательно устоится государственность — в воле и руках класса, который ему не победить при помощи Сент-Арно с его молодцами. Наполеон I сам сделал себя императором. Наполеон III, который мог бы организовать без особенных проблем новый плебисцит, ждёт, когда ему вручат корону.
И буржуазия не заставляет себя ждать. Малой кровью сбросить Шарля Луи невозможно, а серьёзна борьба с без пяти минут монархом сколь опасна развитием неконтролируемой революции, столь и бессмысленна. Второе, пожалуй, даже важнее первого. Президент расточает слова, но на деле за год своего рода испытательного срока, который прошёл с момента переворота, он ни разу не воспользовался своими обширными полномочиями так, чтобы это ущемляло интересы капитала. В ноябре 1852 именно Сенат наделит Наполеона III титулом и предложит вновь внести изменения в основной закон, конституируя Империю. В такой же на первый взгляд странной, размытой формулировке вопрос будет поставлен перед населением. 21 ноября 1852 французы выносили свой вердикт относительно следующего: «Поддерживаете ли Вы ратификацию установленной сенатским указом Конституции Империи ?». Официальная оценка дала 96,8% голосов ЗА — при всей прочности позиции, занимаемой Шарлем Луи, это, разумеется, была ложь. Контролируемое и корректируемое волеизъявление граждан станет одной из отличительных черт государства Наполеона III.
25 декабря обновлённая конституция вступила в силу. Вторая Французская империя родилась.
О том, каковы были некоторые характерные особенности этого чада новой политической эпохи в истории Старого Света, а главное о реакции Европы, эхе, вызванном первым криком младенца, мы с вами поговорим в следующей главе.
Мои реквизиты:
Яндекс-кошелёк: 410016773485256
Сбербанк: 4276 3800 4743 3672
Все мои статьи на этом паблике: https://vk.com/catx2