В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя…
Нет, конечно же, слово «инвалид» Пушкин употребляет не в нашем, современном понимании (я об этим писала здесь), но, тем не менее, говорит оно о многом.
Воспользуемся нашей терминологией – «ветеран в любви». Но испытал ли Онегин настоящую любовь?
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной.
И снова и снова поэт будет подчёркивать, что это именно «наука», а вовсе не любовь. Интересно, что сразу же Пушкин заговорит, так сказать, о литературном воплощении любви – «которую воспел Назон»; эта же мысль и в пропущенной IX строфе:
Нас пыл сердечный рано мучит.
Очаровательный обман,
Любви нас не природа учит,
А Сталь или Шатобриан.
Мы алчем жизнь узнать заране,
Мы узнаём её в романе,
Мы всё узнали, между тем
Не насладились мы ничем.
Природы глас предупреждая,
Мы только счастию вредим,
И поздно, поздно вслед за ним
Летит горячность молодая.
Онегин это испытал,
Зато как женщин он узнал.
И, наверное, именно здесь кроется источник онегинского отношения к любви - «всё узнав, ничем не насладился».
Пушкин подробнейшим образом перечислит нам, как сказали бы сейчас, «знания, умения и навыки» Онегина:
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!
Обратите внимания – «мог», «умел»… Есть ли здесь хоть слово о подлинных чувствах? Для Онегина это всё игра, приятный способ времяпрепровождения, а не истинная любовь. Затем должны были идти ещё две строфы. Первая из них сохранилась в черновиках, с неясностями:
Как он умел вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взор
И с нею скромный и смятенный
Начать краснея разговор,
Пленять неопытностью нежной
И верностью .... надежной
Любви, которой в мире нет,
И пылкостью невинных лет.
Как он умел с любою дамой
О платонизме рассуждать
И в куклы с дурочкой играть,
И вдруг нежданной эпиграммой
Её смутить и наконец
Сорвать торжественный венец.
Вторая же, в изменённом виде, нам хорошо известна по «Графу Нулину», куда в конечном счёте была перенесена:
Так резвый баловень служанки,
Амбара страж, усатый кот
За мышью крадется с лежанки,
Протянется, идёт, идёт,
Полузажмурясь, подступает,
Свернётся в ком, хвостом играет,
Готовит когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
Так хищный волк, томясь от глада,
Выходит из глуши лесов
И рыщет близ беспечных псов
Вокруг неопытного стада;
Всё спит, и вдруг свирепый вор
Ягнёнка мчит в дремучий бор.
Мне кажется, что вторая часть строфы, выпущенная поэтом, выразительнее первой – сравнение с «хищным волком» говорит само за себя, это даже не охота на мышей, это похищение невинности… Онегин всё это, по мысли Пушкина, превзошёл и постиг.
Как относится к этому автор? С одной стороны, конечно, он ясно видит, что это – обычная светская игра в любовь с «причудницами большого света» или «красотками молодыми,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой».
А с другой… Мы хорошо знаем любовную лирику Пушкина, где в каждой строчке звучит пламенное признание. В этой же первой главе поэт скажет о себе:
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Можем ли мы хоть на мгновение представить себе, чтобы Онегин «был глуп и нем» от любви? Мне всегда вспоминается пушкинский же Сальери:
Музы́ку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию .
Замените слово «музыка» словом «любовь» - и, думаю, получится Онегин. Научившись игре в любовь, он разучился чувствовать и, наверное, уже не способен любить по-настоящему… Он не только восемь лет «убил» - он убил свою живую душу и способность любить… Сто́ит ли удивляться его «шутке» над Ленским? Не любя сам, не придаёт значения и чувствам других… Слишком поздно всё поймёт и воскликнет в письме к Татьяне: «Боже мой! Как я ошибся, как наказан».
Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал.
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь
"Оглавление" всех статей, посвящённых "Евгению Онегину", - здесь
Навигатор по всему каналу здесь