Мне и моей дочери посвящается!
___________
«Она забеременела в Питере. Они тогда жили в «городе трёх революций». И ребёнок сам напросился.
Мужа «сослали» в командировку, она — как «истинная декабристка» — поехала с ним. Жили не разухабисто. Супруг оказывался всегда занят, приходилось развлекать себя самой.
Исколесив — трамваи, автобусы, такси — «северную», она выдвигалась за окраины. И — так получилось! — много путешествовала по округе, привыкала к столичной жизни. Колпино, Царское Село, Петергоф.. — она объездила все окрестности Ленинграда. Много гуляла, интересовалась бытом и росла, в смысле архитектуры. Старые усадьбы, парки и обрамления оных поражали её. Имперской чванливостью и пораженческой убогостью. Как можно — так высоко взлететь и так низко пасть!
Сытыми октябрями, стылыми мартами, иссиня-чёрными февралями она набрасывала верхнее и «выходила в свет». Город и бывше/красивые, аристократической неприбранностью, пригороды манили её воображение. И будили радость! И хотя Питера она отродясь не взлюбливала. «Привычка Свыше нам дана!» Через срок уже пообвыкалась и притёрлась. И к тоскливым дождям, и к туманам над каналами, и к фонарному сумеречному свету. Петербург — в её представлениях — жил своей неподвластной времени, общепиту и хулиганам в подворотнях. Жизнью!.
Бывая в имениях, пару раз сталкивалась с долготягучими экскурсионными действами. /Тётенька в костюме невнятно бурого цвета, в очках плотно присевших на упрямую переносицу. С затяжным нравоучительским акцентом и ненужными — полуголодного поселкового детства — запинами. Про итоги революции и «всегда живой!» Описывала быт и нравы. В том числе, графьёв и купечества../ И слыхивала — старинные истории про «осколки империи». Это так именовали — оттопырив важно блёклую губу — бывших. Владельцев дворцов, фонтанов и даже столетних могучих ив, над прудом.
Почему-то запомнилось. Как приговор. /Неубедительный говорок присяжных, бубнение судьи. Рыдания безутешной вдовы../ Не подлежащий петициям общественности и апелляциям интеллигенции. «Стрелялся. Выжил. Запил, кутил. Умер молодым.. Ничего не успел!»
Её тогда убил тон. Вальяжный, дерзкий, проникновенно люмпено-материалистический. Будто бы, от несчастного поручика ничего и не осталось. В этом подлунном мире..
И было бы даже очень странным, не привезти — по окончании командировки — малого человечка. Из этих Богом брошенных мест.. Всё-таки, три революции, не мало!
Ещё в июле — в аккурат чернобыльского посева — она спала на жёстких пружинных, в съёмной служебной квартире. А вернувшись домой, осенью уже задружилась с районной акушеркой.
Ребёнок получился «чисто питерским». Будто подхватил флюиды имперских творений Растрелли, неустрашимость кованных ворот Зимнего, печаль и чистоту Летнего сада, многогранность и ветвистость петербуржских каналов и вечную северную красоту ветреных ладожских побережий…
Дочь говорит «Ох, да». Когда её что-то сильно огорчает/ — так вздыхает рязанская баба, подперев щёку кулаком. От безысходности что-то изменить. В жизни../ Так горюет её дитя. Истинное дитя 21 века! Дитя, более синее, чем «индиго». И более пурпурное, чем «глубоко пурпурное»...
Стрелялся. Выжил. Запил, кутил. Умер молодым. Ничего не успел. Кроме «стрелялся и запил..»»