-И что? Ты вот прямо действительно колдунья? И меня можешь заколдовать? Так ты - уже. Давно.
Олег подшучивал, подкалывал Машу, но смотрел так, что у неё все обрывалось внутри. Она сама не поняла - как, в какой момент и, главное, почему она вдруг выложила этой белобрысой дылде все самое сокровенное про себя. Даже то, что и себе то боялась сказать, про свои способности, про дар, про Акулину, Акима и… про то, что она… нежить. Олег сначала слушал внимательно, потом улыбался ласково, но хитро, и Маша поняла, вернее даже почувствовала - он ей не верит. Она замолчала, вцепилась в перила моста - они стояли на удивительно красивом, изогнутом мостике над узким ручейком, в самом укромном уголке парка - и стала смотреть вниз, на воду, там, в темном зеркальце заводи иногда улавливался отблеск от изредка показывающихся звёзд.
-Ты шутишь, Олежка. А это у меня болит. Это мне жить мешает, понимаешь?
Олег посерьёзнел, взял маленькую руку Маши в свои огромные лапищи, погрел дыханием, прижал к груди, спрятав их под курткой.
-Жить он, дар этот, мешает, когда используешь его. Когда другие знают, лезут, просят помочь. А к тебе, насколько я заметил, никто не лезет, ничего не просит. Так что ты маешься? Ты что, вот смотришь на меня и видишь мои кишки?
Олег сделал смешную испуганную физиономию, отпустил Машины руки и обхватил себя своими длиннющими ручищами, как будто прятался от Машиного взгляда. Пришла пора и Маше захихикать, и вместе с этим смехом ушло напряжение и боль.
-Дурак, ты. Хоть и здоровый. Я вижу тогда, когда смотрю. Когда хочу увидеть. А сейчас я хочу этого все реже. Мы сейчас рентген изучаем, так интересно. Есть наука, теории, учёные, врачи, в конце концов. Оборудование новое, всего тебя до последней косточки рассмотрит. А тут я со своими гляделками дурацкими. Не хочу.
-Нет, захоти. Захоти, Машенька, милая. Пожалуйста. Глянь что там у меня внутри…
Олег чуть кривлялся и Маша на долю секунды пожалела, что рассказала ему все. Но он снова стал серьезным и чувство неловкости прошло. Он обнял Машу, потом немного отстранил от себя и, глядя ей в лицо, твёрдо сказал
-Не хочешь - забудь. Никто тебя насильно не заставляет, это внутри тебя. Забудь, вытрави, тебе бабка правильно сказала - само уйдёт. И домой пошли, холодно.
Маша с Олегом уже полгода жили вместе, снимали домик в маленькой деревеньке рядом с городом. Матери Маша не говорила об этом, боялась, а Олегу и говорить было некому, он был интернатский. Жили хорошо, дружно, единственное Машу иногда коробило - слегка равнодушное отношение парня почти ко всему. Вроде и слушает, смотрит, кивает сочувственно, а по глазам видно, что гуляют его мысли далеко-далеко, бродят отдельно и не поймать их.
Маша с Олегом уже подходили с станции электрички, торопясь на последнюю, (ходили они редко, опоздаешь, хоть в парке ночуй), и тут, как чертик из коробочки выскочила маленькая девчонка, глазастая, в шапке набекрень, с торчащими из под шапки толстыми, короткими косицами. Это Светка-проныра, известная всему училищу, знала все и про всех, везде совала нос, каждой бочке затычка.
-О!!! Поймала я вас, думала уж уехали. Машк, там тебе мамка звонила, к вахтерше. Сказала завтра будет опять звонить в шесть. Тётка Люба ей проболталась про тебя и про Олега. Так что ты знай. А поговорить приходи, она очень просила. И, вообще. С вас шоколадка.
Олег покопался в карманах и достал "Аленку" . Маша всегда удивлялась, у него, здоровенного парня всегда были шоколадки, как у институтки на первом курсе. Сначала ей даже было странно, что он, нет-нет, да сунет в рот кусочек, а потом привыкла. Ну, есть у человека слабость. Кто без неё.
Ночью Маша плохо спала. Что-то саднило внутри, беспокоило, давило неприятно. То ли предчувствие, то ли тучи чёрные собирались над деревней - ранняя апрельская гроза собралась явить миру диво-дивное.
…
Голос матери в телефонной трубке был далёким-далёким, но таким молодым и счастливым , что Маша даже не сразу поняла, что это она. Та говорила и говорила, говорила быстро, почти захлебываясь, но из этой сбивчивой речи Маша уяснила главное - мама здорова, счастлива и хочет, чтобы дочь приехала на каникулы. И приехала обязательно. Потому что они с Вадимом расписываются. После Пасхи.
Положив трубку, Маша задумалась. А потом вдруг враз, радостно и окончательно решила - они поедут с Олегом. Хватит молчать.
…
Поезд летел по одноколейке, проложенной среди степей, весело погромыхивая на стыках и, если не смотреть вниз, а только вперёд, то можно было подумать, что это не поезд, а корабль. И корабль несётся, расправив паруса, по жёлтому тюльпановому морю. В открытые окна вырвался такой аромат, что кружилась голова, и Маша не могла оторваться - её степное детство снова вернулось к ней. Олег тоже, раззинув рот, смотрел в окно, там, где он жил, под Питером, тюльпаны можно было увидеть только в день восьмого марта, в виде трех-пяти грустных бутонов, замотанных в бумагу. Он, высунул голову в окно, как когда-то Маша, захлебнулся острым, пахучим воздухом, закашлялся и с восторгом крикнул на весь вагон
-Это, Машка, сказка. Я здесь помру.
Маша стряхнула с его белокурых, растрепавшихся кудрей какую-то вагонную мусоринку, погрозила
-Я тебе помру. Вечно будешь жить. Со мной!!!