Джан пристально смотрел на Евдокию, потом опустил глаза и сказал:
— Я ухожу, но если я стану нужен, позови меня. Даже если я буду на краю света, я приду на помощь. А теперь мне пора.
Джан взял Евдокию за руку, поцеловал её холодные тонкие пальцы. Потом подошёл к кроватке, где лежали дети. Каждого поцеловал в лоб.
— Джан, — тихо произнесла Евдокия. — Я благодарна тебе за всё. Но может быть ты…
Джан перебил её:
— Не надо, Дуня, прощай.
Когда хлопнула входная дверь, Евдокия подошла к детям. Смотрела на спящих сыновей. Еще час назад Джан переодел их, потом забрал от материнской груди, положил в кроватку. И теперь ушёл. Евдокии показалось, что в сердце образовалась какая-то пустота.
Джан был её спасителем, помощником, собеседником. И ей стало страшно от того, что она не справится теперь без него. Она погладила пальцы, которые несколько минут назад поцеловал Джан. Поднесла их к своим губам.
За все эти месяцы, что он был рядом, Евдокия успела полюбить его. Не такой любовью, какой она любила Григория. Какое-то другое чувство она испытывала к Джану. И это чувство было сильнее благодарности, сильнее привычки, оно было таким, что Евдокия не могла даже понять, что с ней произошло.
Ей даже казалось, что дети любят Джана больше, чем родного отца. Они быстрее успокаивались у китайца на руках, улыбались только ему. Ни Евдокия, ни Григорий не вызывали улыбку у детей, а как только Джан говорил с ними, как только брал на руки, их ротики расплывались в улыбках.
Григорий жутко нервничал из-за этого. Он говорил Евдокии, что пора завязывать с этой заботой. Что она и сама уже может ухаживать за детьми. Но сам не решался сказать об этом Джану, а Евдокия и подавно не собиралась этого делать.
Когда муж вернулся домой, Евдокия была сама не своя.
Григорий всё понял. Обнял жену. Она поначалу прижалась к нему, а потом как-то небрежно оттолкнула от себя и произнесла:
— Что-то мне не по себе Гриша.
Слёзы катились из её глаз. Григорий опять обнял жену.
— Ну всё, всё, главное, что мы вместе. Ну мало ли, кто в тебя ещё влюбится. Что мне теперь, со всеми тебя делить что ли? — произнёс он.
— Как-то поздно ты, Гриша, внимание на меня стал обращать. Я столько любви, как в глазах Джана в своей жизни никогда не видела, — сказала Евдокия с грустью в голосе.
Григорий нахмурился.
— Любви она не видела. А я тебя что, не устраиваю уже? Любви мало в моих глазах? Так загляни глубже.
Григорий приблизился к жене, пальцами приподнял веки.
— Смотри, видишь любовь? — крикнул он громко.
— Не кричи, — спокойно ответила Евдокия, — детей разбудишь. Чего ты закипятился так? Я ведь всю жизнь думала, что я какая-то не такая, что некрасивая, неприятная. От тебя слова хорошего не слышала, от детей тоже. Один Макар чего стоил, столько крови у меня выпил. Он и сейчас пьёт. Душа у меня болит за него.
Всем вам нашлось место в моей душе: и тебе, и Макару, и Зое. Только ни у одного из вас в душах нет меня. Я просто была удобной для тебя. Да, я знала, на что шла. И честно, гордилась собой, что именно я стала твоей женой. Ведь все остальные бабы только с тобой быть хотели, а дети им не нужны были.
А я их полюбила всей душой, как и тебя, Гриша. Их отношение ко мне зависело от тебя. Как ты относился, так и они. И если бы не Джан, никогда я не почувствовала бы себя любимой. И ты изменился с его появлением. От чего? Ревность ты принял за любовь? Или разглядел во мне человека?
Григорий слушал молча.
Потом встал на колени перед женой, запричитал:
— Дунечка, прости меня, я же люблю тебя. Ты же у меня самая лучшая. Ты сделала меня самым счастливым. У нас же дети, Дунечка!
— Встань, Гриша, — сказала Евдокия. — Никуда я от тебя не ухожу. Иди ужинать. Мне пора кормить. Слышишь, зовут?
Евдокия ушла в комнату, сыновья проснулись, раскричались. Она вытащила их по очереди, расположилась поудобнее на кровати и начала кормить.
Продолжение тут
Другие мои рассказы тут
Дорогие читатели, я немного начала рисовать наброски к главам. Я, конечно, не художник, и это мои первые рисунки. Как вам? Интересно смотреть на героев в таком виде?