Воспоминания об отце
Александр Басов (специально для Большой Ялтинской Энциклопедии)
Наш дом в Алупке стоял на крутом, поросшем кустарником и деревьями береговом склоне, в 60 м от моря. Это был 2-х этажный деревянный дом с красивой широкой верандой. А когда дом сносили из-за аварийности, от него осталась только одна комната, объединенная с застекленной с двух сторон верандой. Потом Отец пристроил к ней красивую мастерскую с огромным окном на Север и видом на Ай-Петри. Она соединялась со старой комнатой застекленным переходом. Из него был выход в «итальянский» дворик с огромным каштаном, навесом для газовой плиты, буфетом, широким столом и угловой скамьей. Всю эту кухонную мебель Отец сделал своими руками. Посередине дворика, из выложенного кирпичами пола, возвышался большой живописный камень, на котором часто восседал приходящий кот Василий Васильевич. Дворик замыкали заросший кустами склон, и кирпичная стена, на которой неизменно висел натюрморт с рыбами в старинной темной раме.
В этом доме наша семья жила с 1948 года. Папа - Яков Александрович Басов - художник, мама – Людмила Григорьевна - литератор, сестра – Ира и я. Мама болела туберкулезом еще с блокады Ленинграда. С первым мужем и отцом сестры - поэтом Борисом Корниловым, мама жила в Ленинграде и была погружена в атмосферу общения с музыкантами, поэтами, писателями, театральными деятелями: В. Меерхольдом, З. Райх, Д. Шостаковичем, П. Олейниковым, Э. Багрицким, М. Зощенко, О. Форш, В. Стеничем, О. Берггольц, Я. Смеляковым и многими другими.
По ложному доносу Корнилов был арестован и расстрелян в 1938 году. Отец увез маму и Иру в Крым, поменял фамилию и даты рождения, и спрятал от преследования НКВД. Перед войной семья вернулась в Ленинград.
А потом была война, Отец воевал на Карельском фронте, после контузии был отозван преподавать в Ленинградском высшем военном инженерном училище, которое было эвакуировано в Кострому.
Маму, сестру и меня вывезли из блокадного Ленинграда, и семья соединилась в Костроме.
В 1946 году Отец демобилизовался, и мы переехали в его родной Крым.
Перед тем как кратко рассказать о гостях нашего дома, я хочу несколько слов сказать об общей атмосфере в семье. Жили мы, в материальном плане, более чем скромно. Денег, которые отец получал за картины, было явно недостаточно для нормального питания, лечения мамы и хорошей одежды. Но мне не приходило в голову считать нас несчастными. Дух любви, заботы, творчества царил в доме. И сейчас вспоминая нашу жизнь, я ощущаю себя, как и тогда - счастливым. Считал нормальным, что кроватью мне служил деревянный топчан, выловленный после шторма в море. Тяжелая болезнь мамы, благодаря ее мужеству и любви, не изменяла гостеприимную ауру нашего дома. И многочисленные гости наши продолжали тянуться к свету и теплу родителей.
Воспоминания о гостях не носят хронологического характера. Одни гости бывали еще при жизни мамочки, другие - уже после ее ухода. И, конечно, гостей было гораздо больше, чем я назвал. Не пишу о них потому, что я после окончания школы подолгу не бывал дома. Учился в техникуме в Симферополе, служил в армии в Закарпатье, учился в институте в Ленинграде, а потом и вовсе работал в далекой Якутии. И узнавал о гостях по рассказам отца или из их дневников.
Как-то отдыхала у нас летом профессорская семья Гаккель. Я учился в 6 классе, и совсем не запомнил, чем они были знамениты. Но их дочь, тогда студентка, альпинистка, поразила меня своей физической подготовкой, неброской, но удивительной манерой перемещения. Она шла, как бы, всегда по прямой – спрыгивала со стены, перелезала через забор, переползала через скалу, лезла на дерево. И все это с улыбкой, легко и непринужденно. Когда наши старшие мальчишки, на пляже, по местному кокетству, хотели «макнуть» новенькую (напоить морской водой), она так легко уплыла от них на 2 км от берега, что они, так и не догнав ее, вернулись смущенные. А потом быстро подружились с ней, и многое старались перенять у нее.
Отдыхала у нас семья Доливо Анатолия Леонидовича. Он – певец, с удивительной красоты голосом, профессор Московской консерватории. Уже солидный, грузный, очень спокойный. Был он вместе со своей шумной, энергичной женой Эрнестиной. Их привез на своей машине «Победа» интересный человек – полярный летчик. Имени его я не запомнил, хотя привлекал он меня тогда больше, чем все певцы на свете. В поездки по Южному берегу иногда брали и нас. Жили мы очень весело и дружно. Много было интересных разговоров. Естественно, у них с мамой нашлось очень много общих знакомых.
На следующий год этот летчик приехал со знаменитой балериной Мариной Семеновой. Как-то в разговоре речь зашла о хореографическом училище им. Вагановой в Ленинграде и об Улановой. Ее имя даже я уже знал. А то, что Семенова на год раньше Улановой окончила училище, и гораздо раньше стала мировой знаменитостью – я не знал. И я, к всеобщему смущению, спросил ее: "Так Вы с самой Улановой учились?" Но Марина не обиделась. Мы подружились, и когда я стал демонстрировать свою «гнучесть» и акробатические способности, она серьезно стала уговаривать родителей – отпустить меня учится в балетное училище. Но тогда море для меня было важнее всего на свете.
Несколько раз у нас гостил ленинградский замечательный художник и прекрасный человек Адриан Владимирович Каплун. Его гравюры, рисунки, эстампы были очень известны в стране. В молодости он бывал во многих странах, обошел пешком весь Кавказ, Узбекистан, Крым. У нас он был уже в 70-летнем возрасте, но иногда приходил пешком из Симферополя. Очень мягкий, добрый, интеллигентный, седой, с красивой бородкой, и удивительно яркими молодыми губами. С чудесным юмором и добрым сердцем. Сам делал инструменты для резки по линолеуму и учил меня делать линогравюры. Потом я сам сделал на линолеуме свой « E x libris» и печатал его на свои книги.
Папа очень дружил с московским художником и искусствоведом Михаилом Семеновичем Ившиным. Он приезжал в Алупку каждое лето и жил у своих дальних родственников. Их беседы с Отцом были всегда интересны, темпераментны и плодотворны. Когда Ившины жили в Москве, то переписка отца с ними была очень активна. Мне запомнился такой эпизод: решили одновременно написать один натюрморт. На столе летней мастерской поставили цветы, фрукты в красивой синей вазе. По времени писали примерно час. Но какие же разные получились работы. Спокойный, классический, и даже приглушенный, натюрморт Ившина. И яркий, сочный, южный, страстный натюрморт Отца. Какое разное видение!!!
В 1957 году, в Ялтинском Доме отдыха писателей бывали многие известные поэты и писатели. Ольга Дмитриевна Форш, с которой мама очень дружила еще в довоенной жизни в Ленинграде, вместе со своей подругой и редактором Марой Степановной Довлатовой (позднее я узнал, что она тетя Сергея Довлатова) побывали у нас дома. Мара Степановна очень живо описала эту встречу в книге «Ольга Форш в воспоминаниях современников». Советский писатель. 1974 г. В главе «Ялтинские встречи» на стр.309-311. Цитатой из этой главы я и хотел бы поведать об этой встрече:
«В тот месяц в Ялтинском доме жили давнишние друзья и товарищи Ольги Дмитриевны, в том числе Константин Паустовский, Илья Сельвинский, Юрий Либединский и многие другие.
На машине Юрия Николаевича с ним и его женой Лидией Борисовной мы ездили, и не раз, в Алупку — к Люсе, вдове Бориса Корнилова (позднее она стала женою крымского художника Якова Басова).
В первый приезд мы застали Люсю в постели на зеленом тенистом балконе. Уже много лет она тяжело болела туберкулезом.
Все мы помнили Люсю еще девочкой, когда она чуть ли не в 16 лет стала женою Бориса Корнилова. Нежнейшее существо, как бы освещенное изнутри светом добра и ласки, она всегда была одухотворенно красивой. В Гослитиздате и в Союзе писателей тех лет ее называли Нарциссом.
Люся была так счастлива приездом родных ей ленинградцев, что разволновалась до слез. Соскочив с постели, в длинном халатике голубого цвета, тонкая, бесплотная, с глазами большими, как на иконах, она увела нас в мастерскую Басова — показать его картины.
Это были хорошие картины, и Ольга Дмитриевна, как художница, оценила их по достоинству. На холстах Басова было столько солнца, море было таким многообразным, таким многокрасочным. Пейзажи Крыма — цвету щий миндаль, осенние виноградники, цветы, плоды, а главное — люди — все картины художника Басова были объединены особым восприятием мира — светлым, радостным, даже нарядным, если можно так выразиться.
Ольга Дмитриевна внимательно осматривала холсты, но больше смотрела на Люсю, которая, щебеча, летала по мастерской, как голубая птица. Или вдруг присаживалась на маленькую скамеечку у стены и молча наблюда ла - как мы, правильно ли понимаем ту или другую картину Якова Басова, не обедняем ли его замысла.
Когда мы уже садились в машину, Ольга Дмитриевна еще раз обернулась к Люсе, которая в своем голубом халатике стояла в саду, вцепившись слабыми пальцами в ошейник молодой овчарки. Тонкое Люсино лицо пылало, огромные глаза источали такое сияние, что Ольга Дмитриевна назвала его «неземным».
— Да, художник Басов — интересный художник, - говорила Ольга Дмитриевна по пути в Ялту, — но разве что-нибудь может сравниться с этой Люсей, разве при ней можно любоваться чем-нибудь еще? Мученица, жертва, чудо, приговоренное к гибели. А ей надо жить! Она горит желанием убедить всех в том, что Яша Басов – гений. Это она — гений чистой красоты.
В тот же день Ольга Дмитриевна и Юрий Либединский написали в Москву министру здравоохранения о лекарстве, в котором нуждалась тогда Люся. Об этом же лекарстве писали из Ленинграда в министерство и Ольга Берггольц, и Александр Прокофьев - все, кто хорошо знал Люсю.
Позже мы снова побывали в Алупке. Люся угощала нас виноградом прямо с лозы, показала нам тетрадь с неопубликованными стихами Корнилова. Ольга Дмитриевна договорилась с Люсей и Яшей о том, что на будущую осень они найдут нам комнату в служебном помещении Воронцовского парка. А однажды Люся сама приехала в Ялтинский дом творчества в гости к Ольге Дмитриевне — и повидалась с Паустовским и Сельвинским. Для Люси такие дни были праздниками, она вся искрилась радостью и детской влюбленностью в подлинно блистательные таланты» .
В настоящее время я занялся глубоким изучением огромного архива Отца. И в нем нахожу много свидетельств о друзьях и гостях нашего дома. Поэтому не исключено, что придется написать продолжение этих воспоминаний.