Серые, морщинистые, потёртые, горящие утренней сигаретой лица мужиков, встреченных по дороге на работу, раскручивали предстоящий день. Безрадостный долг волок их ноги, уже тысячи раз измеренной тропой – дом-работа-дом. Оставалась, конечно полумёртвая редкая радость в чаще всего постылом труде. Труд словно сам понял, что дядьки хотят сделать поменьше, да получить побольше, и скукожился как-то, измельчал. Верить мерзко и не хочется, но такое положение всех более чем устраивало. Доходило до мужиковских голов иногда суховатое эхо недовольства, да и оно пахло плесенью и терялось в вязкой структуре мозга.
С утра, мой путь пролегал через небольшой участок смешанного, иногда с островками сосен леса. Дальше два новых дома, а рядом с ними за мятым металлическим забором недостроенные их приятели. В осенних предрассветных сумерках они казались не недостроенными, а наоборот постепенно разрушающимися. И лишь сторож и блеклый фонарь и большой рыжий пёс на воротах удерживали их в желании развалиться и саморазрушиться совсем. Мы никому не нужны, бросали дома обрывочки скрипов и звуков на ветер, гуляющий меж наготы этажей. Мне нужны, мне, - отвечал глухим добрым, но с силою, лаем большой рыжий пёс. Я вас охраняю, без вас нет работы, без вас задарма меня кормят, из жалости. Мне нужны, мне, ныл тем же ветром фонарь, еле светя и мерцая от холода. Сторож не спал и паршивеньким кофе давясь, мирился с бессонницей. Мимо шёл я, и приветствуя пса, как родного, шагами чеканил звенящее их одиночество.
Дальше слабенький мостик, просящий о помощи, собранный поверх трупа своего предшественника. Вялотекущая, вонючая речка, стыдливо бредёт, обтекая раскидистый старый ивняк. Рядом с мостом, нагло сверкая обмоткой, вьётся кишечник труб, как хулиган среди класса тихоней. Мы воду несём для людей, что бы мыться и пить. Мы важны. Но я же нужен не меньше, - всхлипывал мостик. Заткнись, - гудели, вторя друг другу горяче-холодные трубы. Из-за забора на том берегу, на холме наблюдал посеревший, болеющий, хилый завод и не было силы сказать у него: «Всё в порядке». Он тужился, плакал и бегло выкашливал дым сигаретой кирпичной трубы. Завод был старик, но не время стирало его, а коварные люди. Распродали, сдали в аренду куски территорий, распотрошили, когда-то дородное брюхо. И гулко кричит с высока вороньё: «Добейте, добейте его. Нам хочется выклевать глаз».
Дальше замшелый райончик , уродливый. Позорно остались дома деревянные, с вонью сырой, дураками-сверчками и чадом убогих квартир. Как тут не спиться, себя едко спрашиваешь. Как им тут спится, как дышится ночью. Как тут украдкою лепят детей? Может мы грязные, может мы чуждые, но ни один из нас не злодей.
Дорога прямая, полоскою серой рвёт на две части площадь промзоны. Прыщами обочин вскочили металлоприёмки. Меняет бендюжник металл на бумагу, с поганой капиталистической радостью. Бумагу чуть позже на водку, а водку на время и жизнь. Везде запустение, ржавые рёбра ворот. И лишь магазины, торговые метры, глаза завязавши пестротою вывесок, думают наоборот. Под самый конец пыльной, щербатой дороги торчит лихо башня, грозя небесам. Небу смешно, надо мной и над нею. Плевками дождя оно нас презирает. Но башню не сломишь, замешена крепко. Ещё повоюем, шепчет ласково бабушка башня.
А дальше гудящий наглец путепровод, ныряет под железнодорожный путь. Сипит он мне: «Они всё разворуют, про справедливость придурок забудь». Пошёл ты, - цежу я сквозь сжатые зубы, сквозь ненависть к себе и другим. Проснётся народ, заиграют заводовы трубы. Ещё мы покажем и себе и им.
Лицо у тебя сегодня злое, посерело даже, - встречает меня Дядя Миша у входа в подвальчик. Не выспался, - хмуро бросаю я. И что бы перевести разговор спрашиваю: А ты не знаешь, что за башня в конце Скобяного шоссе? Знаю, это часть Завода железо-бетонных изделий. Я там работал в девяностые. Только кажется, там всё сейчас еле живо…