И вот приходят они к нему, сквозь тьму лесов, ледяную муть. Один горбатый, другой хромой, а третий страшный, и глаз — бельмо.
Встают откуда-то из земли и просят: "Вылечи, исцели".
А сами словно ещё в земле. Старик даёт им вино и хлеб, целует, гладит их, как внучат. Болячки ноют и гной сочат.
Старик сажает гостей к костру — всё заживает уже к утру.
Разлито солнце над головой. Хромой танцует, и прям кривой. А страшный смотрит в зеркальный лёд и отражение не узнаёт.
И песни выросли из молитв. И ничего больше не болит.
Тогда они говорят: "Господь, ты как включился в небесный порт? Ты как открыл бесконечный шлюз, когда пора было лезть в петлю?"
Он режет овощи на столе: "Да очень просто. Вино и хлеб.
Какой я пастырь, ну не смеши. Зелёнка, пластырь, воды кувшин. Шиповник, мёд, зверобой — а вдруг? Я не лечу наложением рук.
Ещё, пожалуйста, рыба есть".
А смотрит, будто и сам не здесь.
И вот уходят они опять спешить, ругаться, прощать, терять, но с чем-то новым уже в груди.
Когда он снова совсем один — идёт мальчишек дурных ловить в рукав дурацкой своей любви.
Они всё время летят в рукав, сдирая кожу об облака.
И снова ночью снуёт игла. Бог чинит души их и тела, шутя небольно даёт леща и просит больше не навещать.
Хотя бы лет девяносто-сто.
И строит рожицы из кустов.