Набор черно-белых открыток начала века: «ПРИВЂТ ИЗЪ ТОРЖКА». Прошлый век, чуть в дымке, запечатленный загадочной и неведомой фирмой «Фототипiя Шереръ, Наогольцъ и Ко., Москва». И сегодняшний Торжок - начала ХХI века.
Если попробовать совместить две эпохи, словно силуэты, то многое из того, давнего легко обнаруживается и в этой слегка пасмурной, как-то посконной оторопи. Или в безмолвном ожидании, словно не город, а то, что от него осталось, ищет ответа на вопрос, что же будет дальше? И будет ли?
«Варшавскiй магазинъ С.А. Паричка», «Drguerie R.V. Klika», «Почтовая контора», «Каланча», «Городской бульваръ».
«Гордской бульвар» с гуляющими дамами в кринолинах и шляпках. На некоторых репринтных того века подарочных открытках даже отпечатались надписи:
«Милый и дорогой Боря крьпко цьлую тебя и поздравляю съ Ангеломъ. Папу, маму Вьрочку, Надю и Вася поздравляемъ съ дорогимъ именинникомъ.
Ася, Федя, маничка и бабушка».
Или вот еще:
«Кому: Его Превосходительству Александру Николаевичу Щербачеву».
Время, как бабочка, вспорхнуло, завороженная даль мигнула молнией, и вот всех этих Ангелов, поцелуев нет, как не бывало.
Вот так и брожу по Торжку, перелетая из настоящего в прошлое и обратно.
Пасмурная оторопь обволакивает, как сон.
Борисоглебский монастырь. Вернее, все, что от него осталось. Выеденные временем, словно кариесом зубы, стены. Колокольня и Надвратная Нерукотворного образа Спасителя. Церковь и колоколенка в одном лице.
Ее вострый шпиль, словно перст судьбы, пробадывающий небосвод, лишенный жеманства жест отчаяния и мученичества. В этот жест не веришь, пока не подойдешь поближе. Проберешься украдкой вдоль бетонного забора, сарая с ржавым замком, дверью, на которой наклеена предвыборная афиша:
Новый – старый Торг!
Профиль колокольни прост, четок и даже несколько прямолинеен, но суровая строгость линии завораживает, словно расползающийся по швам пейзаж острой иглой наживили на нитку. И надо всей этой серой неустроенностью, угрюмостью воцаряется давешний с открытки Ангелъ. Воздушная грациозность небольших полуколонн и колон, ротонды, портика, боковых флигелей, пилона, серый, ажурный слепок с которых преследует тебя как болезненное, но сладостное, наваждение, и ткут над Торжком причудливый золотошвейный узор. Благо златошвеи тут еще не перевелись.
Узоречье башенок и шпилей Торжка – нотная запись либретто к спектаклю под названием «Минувшее». Манерная, томная, как летние сумерки.
Надвратная Нерукотворного образа Спасителя церковь с колокольней. Внутри – провал.
Храм изнутри распят строительными лесами. Леса, видимо, означают, что колокольню должны были реставрировать. Поскольку на фасаде значится табличка «Памятник культуры, охраняется государством».
Взобравшись по деревянной обледенелой лесенке на второй этаж, я хожу по бетонному полу, засыпанному мусором, под ногами хрустят камни, песок, время. В окнах – осколки города, расколотого на мелкие фрагменты.
Лучше всего сохранилась Михайло-Архангельская, белая, пятиглавая с синими в звездах маковками, церковь. Два осколка русского классицизма - Спасо-Преображенский собор, построенный Карло Росси и Входоиерусалимская церковь.
Название-то какое: Входоиерусалимская! Старозаветное, громкое, строгое, как трубный глас.
Желтая, громоздкая с основательной дорической колоннадой, ныне пустующая, засыпанная снегом, она стоит на берегу Тверцы. По соседству, мутно-зеленое, болотное, под цвет Невы, Фонтанки или канала Грибоедова - эхо всех его Питерских творений, почти полная копия Входоиерусалимской, но чуть более тонкая, изящная – Спасо-Преображенский собор.
Как пить дать, тут не обошлось без соперничающих купеческих кланов. Какие-нибудь Семибрюховы решили оставить память по себе, и тут же Свиньины или Оглоблевы, или Пожарские поскакали на перекладных с мешком денег к Росси в Питер.
Оба храма появились одновременно – в 1842 году.
Пожарские вызывают ассоциации с Пушкиным. Сейчас мы доберемся и до Александра Сергеевича. Тут есть забавные трагикомические совпадения. Но пусть его Пушкин еще побудет в Твери:
У Гальяти иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармезаном макарони
Да яичницу свари.
От Твери до Торжка часа полтора на автобусе, которого во времена Пушкина, понятное дело, не было. От Москвы до Торжка было два дня ходу на перекладных. Стало быть, от Твери до Торжка – чуть менее одних суток. Пусть покуда он полакомиться макаронами с тертым пармезаном.
Итак, Карл Росси и Николай Львов. Кто у кого украл идею: Николай у Карла или Карл у Клары? – история об этом умалчивает.
Картинка на сообразительность: найдите 10 отличий между двумя храмами!
Напротив братьев-близнецов, на противоположном берегу Тверцы, как раз и располагался тот самый трактир, который обессмертил в письме к Соболевскому Пушкин.
Рано позавтракав макаронами, он покатил дальше. И к вечеру был уже в Торжке. Понятное дело голодный. И вот тут появляется еще одна гастрономическая загадка:
На досуге отобедай
У Пожарского в Торжке,
Жареных котлет отведай (именно котлет)
И отправься налегке.
Пожарский – содержатель трактира. Видимо, купец. Чуть позже его дочь перестроит трактир под гостиницу. Гостиница до наших дней не дожила. Сгорела лет десять тому назад. Недавно едва ли не дотла чуть было не выгорел двухэтажный домик на набережной с майоликовой мозаикой – памятник русского модерна.
Модерн в Торжке выцвел, как старая открытка. Он полустерт.
Руины бывшего трактира выкупили местные хозяева. Понастроили вдоль набережной десяток серых двухэтажных коттеджей. Причем, как говорят очевидцы тех событий, на культурно-историческом месте. Месте древних раскопок. Обозвали все это гостиничным комплексом «Тверца». И теперь о местопребывании Пушкина говорит разве чугунный бюст на площади его имени и музей опять-таки имени Пушкина, но на улице Дзержинского.
Все здесь, в Торжке и перекликается, сосуществует: Дзержинский с Пушкиным, Володарский и Белинский, Луначарский и Спартак, Красноармейская и Радищев, Демьян Бедный и три переулка (1-й, 2-й, 3-й) Гоголя, 1-й переулок Свердлова с Некрасовым, Лермонтов, Пугачев, Горький, Урицкий, Чапаев и целых четыре переулка Чехова!
Вскользь замечу, что Свердлову повезло значительно меньше Гоголя и Чехова. У него всего один переулок, но зато есть еще улица имени Свердлова, которая же его и пересекает!
Представляю, как надо надраться, чтобы разобраться в этом скопище Свердловых. Тем более, если ты приезжий.
А собственно, причем здесь Свердлов, куда его приткнуть, чтобы не выпирало?
И все же в голове не укладывается, почему надо было переименовывать гостиницу?
По иронии судьбы главой города, при которой, видимо, и сгорела гостиница, где останавливался Пушкин, была Н.А. Пушкина. Наверное, Наталья. При ней Торжок и облачился в это нищенское одеяние дежурной провинции.
В большинстве одноэтажных скособоченных деревянных домишках до сих пор – печное отопление. Туалет, как правило, сутулый деревянный сортир, во дворе. Водопровода нет. Воду берут из колонки.
Но вернемся к Пушкину и к котлетам. Это вкуснее.
Александр Сергеевич наезжал или был проездом в Торжке около 20 раз. Не знаю, как и кто это подсчитывал. Но существует весьма любопытная деталь. Рядом с трактиром на этой же улице Ямской стоял некогда дом с такой вот вывеской – «Булочных и портновских дел мастер Евгений Онегин».
Письмо к Соболевскому с поэтическим меню датировано 1826 годом. Стало быть, Пушкин наезживал сюда и раньше 1823 года, когда начал писать 1-ю главу знаменитой поэмы.
А котлеты?
Не ведомо, откуда пошли «Пожарские котлеты»? Пушкин пишет о просто котлетах.
Но что это за котлеты?
Пожарские, раз подавались в трактире у Пожарских! Получается, что Пожарская котлета своим появлением обязана топониму – трактиру Пожарского.
Совершенно случайно я набрел на «Пожарские котлеты» в закусочной возле автобусной и железнодорожной станций.
Закусочная как закусочная. Деревянные лавки и столы. Но никаких бутербродов с зеленой колбасой и сыром и тухлых гамбургеров. А свеженький салатик оливье, не заветренная селедка под шубой, голубцы собственного приготовления и, собственно, «Пожарские котлеты». Хозяйка Закусочной не может объяснить, почему котлеты называется «Пожарскими».
По вкусу это обыкновенная котлета из кулинарии, только вываленная в сухарях. Но желудок на нее, как ни странно, реагирует нормально. Может в силу того, что на ней отблеск славы? Она, что называется, воспета в веках?
Течение жизни в Торжке медленное, светит солнышко (ну или тусклая лампочка у притолоки). Все спокойно. История цивилизации подошла к своему логическому концу. Можно больше не напрягаться, не рвать рубашку в пассионарном экстазе. Вокруг темно и развалины римской империи. А этот славный город с открытки прошлого века уплывает во мглу. И завтра его уже может и не быть.
Так вот. Торопитесь в Торжок, чтобы передать грядущим поколениям
«ПРИВЂТ ИЗЪ ТОРЖКА»