– Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено.
Роман М.А. Булгакова - Мастер и Маргарита
Зима, январь 1943 года. Второй год Великой Отечественной войны… Главная героиня - Анна Михайловна Романова тридцати пяти летняя деревенская баба, муж которой, Изосим Андреевич воюет.
Уходя на фронт, он запомнил её ладной: в теле, но без излишеств, с пышной грудью, ровной осанкой, копной густых каштановых волос сплетённых в косу. Лицо гладкое, улыбчивое, миловидное.
Так выглядела Анна до войны. Но за последние два года изнурительной работы, на износ, без выходных, недоедания, ведь своего хозяйства давно уже нет – всё забрали за продовольственный налог*. Паёк в колхозе за трудодни** дают такой мизерный, что удивительно, как ещё жива.
Седые виски и глубокие морщины, синяки вокруг ввалившихся глаз на худом лице, всё это безжалостно её уродует. Руки, некогда красивые, почернели, покрылись трещинами и вздутыми старческими венами. На ладонях и пальцах незаживающие мозоли. Молодая женщина превратилась в худую, сгорбленную с опущенными плечами старуху.
Она осталась с тремя детьми на руках – два сына и дочь. Причём дочь Нину она родила в июле 1941 года. Да ещё и старуха-мать, что совершенно ослепла осенью сорок второго.
***
Обычная изба средней руки колхозника сороковых годов. Бревенчатый пятистенок. Высокое крыльцо, просторные сени. Справа вход в избу, слева кладовые, прямо туалет. Высокий порог на входе в просторную комнату: справа от входа ближе к порогу на табурете стоит гнутый царапанный временем жестяной таз. Над ним на стене такой же старенький рукомойник. На гвозде подобие полотенца – лоскут, то ли от мужской рубахи, то ли от бабьей юбки.
Дальше большая русская печь, рядом стоит лавка, на ней ведро воды и жестяная кружка.
На печи спит старуха и двухлетняя дочь хозяйки, укрытые одним лоскутным одеялом. С печи торчат старые с заплатками валенки.
Дальше в глубине комнаты, под маленьким оконцем, стоит деревянная самодельная кровать. На ней лежит на спине с открытыми глазами женщина. Не спит.
В левом углу металлическая кровать, на которой спят два худеньких, остриженных на голо мальчика: Симка (полное имя Серафим) подросток двенадцати лет и семилетний Василий. Это сыновья хозяйки.
***
Два часа ночи.
Анна не спит. Лежит, уставившись в потолок. На нём пляшут огоньки пламени, отражаясь от заслонки печи. Слышит скрип старой черёмухи под окном. Не спит уже третью ночь. Усталость, боль, страх и главное невыносимая безысходность трагических событий вокруг неё, снова не дают уснуть.
Она приняла решение – повеситься. Да именно - повеситься .
Но что-то терзает, мешая задуманное исполнить.
Хочет закрыть глаза и уснуть. Уснуть и провалиться в небытие. «Спать, надо спать. Проснуться бы лишь тогда, когда весь этот кошмар закончиться» - убаюкивает она себя. Всё тело ноет от усталости. Кружится голова, её покачивает, как на волнах.
Липкие, гадкие мысли искушают: «А если это не кончиться, то и не просыпайся, а?»
«Ведь умирают же люди во сне, вот бы и мне так, а? - спрашивала она себя, - Какая хорошая лёгкая была бы смерть».
Эта идея, ей настолько понравилась, что Анна прикрыла глаза и на мгновение представила, что уже умерла. Её мучения на этом свете закончены. Покой.
В животе предательски заурчало, голод отрезвил и вернул к страшной действительности. Стонет, мысленно проговаривая: «Уж, как опостылило мне всё: и жизнь эта проклятущая, и работа в колхозе непосильная за крохотный паёк. Тут и одной-то не прокормится, а не то, что ораву эту: трое детей и мать-старуху».
Анна морщится от таких мыслей и прислушивается. Сопят сыновья, тихо похрапывает на печи мать. Руки, лежащие поверх одеяла, начали зябнуть.
«Печь протопилась, в избе выстывает. Надо встать, да затопить, всё равно не сплю. Сегодня Рождественский сочельник, завтра Рождество… Праздник, – мысленно заговорила она сама с собой, - Снегу-то, наверное, намело. Надо подмести сенки и крыльцо».
Села на постель. Посмотрела на кровать, где крепко спят, обнявшись, сыновья Симка и Васятка.
Стараясь никого не разбудить, встаёт. Одевается. Набрасывает фуфайку, платок на голову и выходит.
Стоит в сенях. На ней фуфайка, чёрная юбка, старенькие кирзовые сапоги. На голове, поверх ситцевого, тёмный вязаный платок. В руках веник.
«Поглядел бы ты, Симушка, на меня теперь, как я постарела, - болезненно проносится в голове после осмотра себя с брезгливой жалостью, - Как же тяжко мне без тебя…»
Выйдя во двор. Чувствует обжигающий холод снаружи и тягостный холод внутри себя. Спина и плечи ноют, не успели отдохнуть и снова ждёт работа.
Глазами окинула двор в поисках топора. Ужаснулась, что дров мало: надо снова ехать в лес за дровами, а некогда и сил нет. Колет дрова, делая передышки спине, и чтобы потереть озябшие руки.
Мысли навязчиво стучат, с каждым ударом топора: «Детей кормить совсем нечем, мать слепая по моей вине. Надо было её в район везти ещё летом, да председатель, паскуда, ни лошадь не дал, ни меня не пустил. Надо было настоять. Вот, теперь мать совсем ослепла, а могот видела бы. Что же делать, что делать? Не поднять мне их… Мочи нет, хоть руки на себя клади…»
Последняя мысль её немного испугала, но обнадёжила. Близость смерти, а значит и всему ужасу конец, не может не притягивать. Анна стоит, покачиваясь, как пьяная. Страшно, но что-то её туда тянет, как тянут за рукав. «Тьфу, опять это у меня в голове, как заноза», - сплюнула пугаясь и, как будто проснулась, по телу пробежала холодная дрожь...
Колет дрова, превозмогая боль в спине, мороз щиплет нос . Заносит небольшую вязанку дров в избу. Растапливает печь, благо угли ещё горят. Тихо, все спят. И только в груди тоска .
Снова тоска , словно душа плачет и воет, как щенок подыхающий на морозе.
А на ухо снова шепчет голос: «Ну, зачем тебе всё это, брось, покончи с этой жизнью и сразу станет легче. Ведь не потянешь, надорвёшься, брось, УДАВИСЬ ».
Последнее время мысли о смерти не оставляли её ни днём на работе, ни ночью.
Анна, пытается гнать страшные мысли, проговаривает вслух то, что делает:
- Надо подмести в сенях, вон как насорила с дров.
Подметает сени, а рядом, как будто кто дышит в затылок и глаза ищут верёвку. «А где же мне верёвку взять чтобы повеситься, - оправдывается она мысленно перед кем-то… - Ведь и верёвки-то нет». Дескать, была бы верёвка, то повесилась. А так нет верёвки, значит, буду жить, и мучиться дальше.
Продолжает мести, вышла на заснеженное крыльцо. Снова нахлынули мысли о муже.
«Прости, родной, не уберегла я сына Васятку. Калека он теперь… - исповедуется она мужу, глотая обжигающие слёзы, и кается – Доченька Нинушка совсем плохая. Всё болеет, худющая, только живот огромный. Второй годок пошёл, а зубов нет ни единого, - причитает, мысленно разговаривая с мужем,- Да и кормить совсем нечем… Мать жуёт ей хлеб с картошкой, делает комочки, да тем и кормит…» Жалость к детям и самой себе сжимает горло и перехватывает дыхание. Текут слёзы.
Анна ждёт, неистово ждёт письма от мужа. Его всё нет и нет.
«Где же ты, Изосим? Пошто весточки не шлёшь? Да, жив ли ты? – испуганно думает Анна и снова жалуется, - Если бы ты знал, как нам тут тяжело без тебя».
***
Доля одинокой бабы в деревне с тремя детьми на руках и матерью старухой и в мирное то время была бы не лёгкой, а теперь война. Кругом горе. Похоронки получили уже половина деревни. Голод, тяжёлая работа в колхозе.
Деревня N Костромской области живёт по законам военного времени. Работают в тылу в основном женщины, старики и дети.
Три небольших письма в фронта – это всё, что получила Анна. Весной сорок второго было последнее письмо и всё…
***
«Кругом я, Изосим, перед тобой виновата. Сына Васятку не уберегла – ноги нет. Мамка ослепла на оба глаза, - исповедуется и жалуется мужу, - Дочь Нина, совсем плохая. Врачи говорят рахит. Мамка, травами её поит, Бог даст и выживет дочка».
Укором всплывают слова матери: «Вези меня дочка в район. Ведь совсем ослепну, не будет помощи от меня, а одна обуза. Анюшка, милая, попроси у председателя лошадь, а? Совсем плохо по избе хожу, на лавки натыкаюсь».
***
Самоубийство страшно . Страшно верующему, крещёному человеку решиться на смерть, ведь это самый страшный не прощённый грех.
Но она постепенно привыкла к мысли о смерти. Её перестала пугать сама смерть. Но встал выбор как умереть.
«Зима, топиться в реке? Холодно, да и сам вид утопленника, - кривится размышляя. Представляет своё тело, синим, одутловатым, и её передёрнуло от отвращения, - Застрелиться? Так ружьё мужа, давно продано и проели. Что же остаётся? Зарезаться или повеситься. Зарезаться – нет. С детства боюсь крови. А повеситься, вроде как можно бы. Да, но вот проблема нет верёвки».
«Вот, повеситься, повеситься!», - облегчённо выдохнула и окончательно сделала свой выбор.
«Теперь, где взять верёвку? Нет верёвки, значит жить и мучиться дальше?» - спрашивала она себя.
***
Регулярные визиты представителей власти и опись имущества за неуплату налогов, полностью опустошили их дом. Описан и разобран сарай, в котором когда-то была скотина. Её забрали ещё весной, а сарай и домашнюю утварь этой зимой. В доме нет ни чего «лишнего»: ни посуды, ни сменной одежды, ни постельного белья, ни даже полотенца. У рукомойника теперь висит старая порванная пополам рубаха старшего сына Симки.
Даже лопаты и грабли описали и забрали, наверно тогда же и верёвка «ушла». Анна уже перестала считать убытки. Ей стало всё равно. Пусть всё несут.
Но вот незадача, теперь верёвка понадобилась.
Этой бессонной ночью вся жизнь промчалась перед глазами. Детство, юность, замужество, рождение детей и тяжесть теперешних мучений.
Сегодня она покончит счёты с жизнью . Ещё не знает, где возьмёт верёвку, но обязательно сегодня, больше нет сил .
***
Вошла в избу. Смотрит, прощаясь, на спящих детей, старую, совсем исхудавшую, слепую мать. Решает помочь им напоследок: прибраться в доме, подмести крыльцо и уйти, уйти навсегда.
Метёт пол в избе, а мысль в голове жужжит «Ну когда же, когда же ты умрёшь? Давай сегодня, давая сейчас. Да, сейчас, сейчас, сейчас...»
Подмела. Оглянулась в последний раз и вышла.
«Подмету сенки и крыльцо и тогда уж точно, всё», думает Анна.
***
Спустя две недели.
Женщина не хочет верить в то, что случилось. Пытается убедить себя, что ошибается. Намерена обязательно зайти к Назару, и узнать зачем он приходил.
Но в гости собралась только через две недели.
Анфиса - жена Назара, во дворе колет дрова. Анна поздоровалась, и спросили:
- Всё сама… Чего-ж Назар то не поможет?
Фиска потёрла руки и с тоской ответила, что мужик совсем слёг.
- Уже месяц не встаёт, хворает, - причитает жена и смахнула слезу.
Анна сомневается.
- А, недели две назад был здоров? – хитрит недоверчиво Анна, - Перед Рождеством? К нам в деревню приходил…
Жена удивилась.
-Нет, это ты Анна обозналась, - машет рукой, страдальчески хнычет - Мой лежит, как спит. Ни живой, ни мёртвый, только дышит. Помирает поди…
Анфиса неожиданно выплёскивает свою досаду и горе громким надрывным рыданием.
- Да… - качает головой, сочувствуя, Анна. Обняла и гладит по спине, - Обозналась. Точно, обозналась.
Попрощались. Анна задумалась над словами матери, что бес стережёт человека. Все его дурные мысли. Тут как тут, если надо «помочь».
«Вот и не верь после этого старикам про беса, - качает головой, - Толкающего людей на смерть».
Спешит домой, читая про себя, «Отче наш».
***
Поздний вечер того же дня.
Вечером, когда дети лягут спать, Анна решает поговорить с матерью и посоветоваться о том, что произошло.
Она принесла в узелке очередную пайку и положила её на край стола.
Симка подбегает, разворачивает тряпку. Недоумевая потрогает пальцем что-то холодное, густое как холодец. Ничем не пахнет, мутное на вид.
- Мам, что это? – наконец спросил он, продолжая разглядывать и нюхать это диво.
Бабушка медленно подошла к столу. Ощупывая вытянутыми перед собой руками лавку и стол, нащупали свёрток.
- Анюшк, чего это, а? Не пойму что-то на хлеб не похоже, - взяла бережно в руки и понюхала.
Действительно ничем не пахнет. Анна медленно снимает с уставших плеч фуфайку. Садится на лавку снять сапоги.
- Да каша это, мама. Манная каша. На воде она и без соли. Я пробовала, не вкусно, но есть можно. Покорми ребят, да сама поешь, а я лягу. Спина гудит, - пояснила она и села на кровать.
Думает, как рассказать матери, чтобы не пугать.
***
Ночь перед Рождеством.
Падает мелкий снежок. Анна интенсивно метёт крыльцо. Вдруг слышит кто-то стоит за спиной и кашляет.
Вздрогнула: «Кто может быть в такую рань? На работу ещё рано». Видит, стоит пожилой мужик. Пригляделась, узнала. Назар Михайлович Серов - это старик из соседней деревни. По возрасту и болезни его не взяли на фронт, а будто бы просился.
Он протягивает Анне новую льняную верёвку:
- Держи Анна! Я, слыхал, у тебя верёвки нет, а тебе больно нужна. Так бери мою. Бери скорей. На.
Анна потеряла дар речи. Страх и удивление настолько сковали её, что она не может ни пошевелиться, ни открыть рот.
Мысли вихрем кружат в голове. Огляделась – «Не сон ли?»
«Как он здесь оказался в такую рань из соседней деревни? – удивляясь, прикидывает, - Ведь оттуда быстрым шагом часа полтора, а у него ноги больные? Да ещё через поле? Там снегу за ночь, небось, с метр намело, трактором не убрать. Как он прошел?»
Ей перед ним стыдно. Вдруг правда бормотала, а он слышал. Мнётся с ноги на ногу, опустила глаза. Очень стыдно. Уши горят под платком.
«Как же он узнал о верёвке? Ведь я никому не говорила, что хочу повеситься. Только сейчас окончательно решила, - гадает женщина и мучится в сомнении, - Как быть?»
Старик тоже в такт притопывает, и улыбаясь, тычет зловещий подарок:
- Бери, Анна, не раздумывай! Хорошая верёвка, крепкая. На!
Женщина смотрит себе под ноги.
Сапоги в снегу, следы её ног повсюду. А валенки Назара чистые, и следов от него до калитки нет.
«Странно, - недоумевает, - Как он прошёл, что следа не оставил?»
Тянет руку к верёвке.
Замечает на снегу тень от «подарка», а от гостя тени нет . Словно верёвка в воздухе висит сама по себе. Огляделась. Видит свою тень, а от гостя тени нет . Стало жутко.
«Мать говорила, что на худое человека бес подталкивает. И даже помогает ему, если человек колеблется, - вспоминает и спрашивает себя, - А что, если это бес и есть?»
Выдохнула, и решает перекреститься.
- Ох, как же ты, Назар, меня напугал, - крестится, - Прости, Господи!
Назар переменился в лице. Зловещий блеск чёрных глаз исподлобья и звериный оскал вместо улыбки напугали и отрезвили. Бьёт озноб.
-Хитра ты, Анька! - раздаётся злобный раскатистым эхом хохот, - Хитра…
Снежный вихрь залепил ей глаза и сбил с ног.
Сидя на снегу, протирает глаза. Проводит взглядом небольшую снежную воронку скользящую прочь.
Страшно. Так страшно, что онемели руки, ноги, спина и даже живот. Вокруг никого.
Встала. Идёт к калитке, размышляя: «Странно куда мог деться больной старик?» Ни за калиткой, ни во дворе нет ни чьих следов. Только её. Всё тело колотит дрожь .
Вернулась к крыльцу.
На снегу лежат веник и верёвка.
*Продовольственный налог.
Все основные налоги стали повышаться уже с первых дней войны. 3 июля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об установлении на военное время временной надбавки к сельскохозяйственному налогу и к подоходному налогу с населения». Источник: Налогообложение в период великой отечественной войны (1941-1945)
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 г. был введен военный налог. Этот налог уплачивали граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от наличия у них источников дохода.
** Трудоде́нь — мера оценки и форма учёта количества и качества труда в колхозах в период с 1930 по 1966 год. Заработная плата членам колхозов не начислялась . Весь доход после выполнения обязательств перед государством поступал в распоряжение колхоза. Каждый колхозник получал за свою работу долю колхозного дохода соответственно выработанным им трудодням.
С началом Великой Отечественной войны сельское хозяйство страны было также переведено на военное положение. Необходимость максимального изъятия зерна у колхозов выразилась в минимизации или прекращении продовольственных выплат на трудодни , особенно в 1941-42 годах.