Вообще-то я не очень люблю Верещагина, но очень люблю его факира. Живого и настоящего. И эти глаза - глаза глубоко усталого человека, добрые и всепрощающие, ибо он знает больше нас, видит больше нас, чувствует больше нас.
Факир - это суфийский религиозный нищий в Индии. Чувствуете от него веет пресным, спертым от жары запахом, включающим в себя незабываемый союз нечистот, благовоний, фруктов и моря?
Трудно себе представить, что этот изумительный портрет написал человек в высшей степени импульсивный, вспыльчивый, крайне обидчивый и совершенно нетерпимый к критике.
Он называл себя "лейденской банкой" и к началу XX века в миру трудно было отыскать организацию, конфессию или отдельного человека, с которым бы не рассорился Верещагин.
Он не ладил с коллегами, не желал знаться ни с кем из русских художников, делая скидку лишь для Крамского, о котором писал, что "этот гениальный дьячок, пожалуй, лучше других, но и тот завидует как бес".
Его самые известные провоенные полотна обижали патриотов, а цикл библейских картин, написанный после поездки в Палестину, оскорбил, кажется, всех добрых католиков.
Дело было в Вене в 1885 году. На персональную выставку, открывшуюся 25 октября, Василий Васильевич привез картины евангельского цикла и этюды, сделанные в Палестине и Сирии.
Среди них было и "Святое семейство" - довольно провокационная работа, утверждающая, не двусмысленно, что у Христа были братья и сестры. Более того, он пошел дальше Крамского с его "Христом в пустыне" и изобразил персонажей Священной истории простыми палестинцами, которые живут обычной жизнью.
И никакой драмы, никакого надрыва. Только подробный протокольный быт реализма.
Когда эту работу увидел местный архиепископ кардинал Гангльбауер, то пришел в ярость, счел ее "богохульной" и потребовал либо снять с экспозиции, либо закрыть выставку, как говорится, от греха подальше.
Масла в огонь подлила еще одна работа с выставки - "Воскресение Христово". Архиепископ увидел ее и кровь хлынула из его глаз: воскресение Спасителя осуществлялось через то отверстие, которое послужило для внесения тела его в гробницу (к слову, никто до Верещагина не писал Христа со спины и затылком).
Разразился скандал. Пресса устроила настоящую вакханалию.
А наш скандальный товарищ не собирался ни закрывать выставку, ни снимать картины, потому что "я слишком много работал над картиною, чтобы добровольно спрятать ее, но если полиция хочет снять, то пусть снимает. У нее есть для этого и власть, и руки. Народ повалил в Кюнстлерхауз толпами... Я пришел домой... разделся и пью чай, а то репортеры разорвут меня на части" (из писем к жене).
Видя, что все остается по-прежнему, разгневанный венский архиепископ поспешил выступить в прессе с открытым письмом, где сообщал, что он "горестно опечален подобной профанацией", что "эти картины поражают христианство в его основных учениях и недостойным образом стараются подорвать веру в искупление человечества Воплотившимся Сыном Божьим", призывал всех праведных католиков бойкотировать выставку.
И вот тут то Верещагин и словил куш (а в более ранние времена словил бы костер).
И, конечно, не в его духе было молчать. Он идет в контратаку и публикует ответное письмо, написанное в довольно ироническом ключе. Начиналось оно с благодарностей архиепископу "за оказанную честь". "Я понимаю раздражение его преосвященства в борьбе с противоречием, вспыхнувшим между евангельскими текстами, на которых основываются мои произведения, и официальным учением церкви". А по поводу нападок на "Святое семейство" Верещагин писал, что Святая Дева имела еще семь или восемь детей, ссылался на конкретные указания на сей счет в Евангелиях от Матвея, Марка и Иоанна. И под конец, вишенка на торте, Верещагин предлагал созвать в ближайшее время для разрешения всех противоречий и спорных вопросов Вселенский собор (аплодисменты).
До самого своего закрытия выставка не переставала быть в центре внимания, более того стала местом курьезных случаев. Так, некто Лёц упал перед картинами на колени, утверждая, что он послан сюда Богом, и призывал от имени Господа сжечь "святотатственные" полотна (желательно вместе с автором).
Незадолго до закрытия экспозиции другой пришедший на выставку фанатик выхватил из кармана пузырек с серной кислотой и плеснул ею на полотно "Воскресение Христово", причинив ущерб этой картине и некоторым висевшим рядом с ней.
А местная католическая епархия (это очень смешно) собиралась устроить у Кюнстлерхауза крестный ход, но ограничилась трехдневным покаянием.
Верещагин стал художником с мировым именем.
В Россию он полотна эти не привет, не готова была публика к таким работам. Нужна была хотя бы драма одиночества и покинутости, как у того же Крамского.
Выставка отправилась, как сейчас бы сказали, в европейское турне и добралась до Америки.
"Я переложил револьвер из заднего кармана в боковой - будь покойна".