Сопок жил в небольшой деревянной избе на краю поселка, застрявшего в горах Алтая. За домом он не следил, многие вещи врастали в землю брошенные; ведра покрытые зеленой слизью, одинокий сапог когда-то бирюзового цвета выгорал на солнце, а его более яркий собрат валялся в заваленной хламом терраске, и было похоже, что они не встречались уже много лет. В сумрачном доме пахло лежалым тряпьем, мышами. Но, ближе к столу, у продавленного дивана, пахло остывшим табачным дымом - литровая банка с окурками заливалась водой, хозяин временами отхлебывал эту бурую настойки, говоря, что она дает ему трезвость. Летом жизнь в избе высвечивалась из единственного окна, а зимой грелась вокруг стройной печки «голландки», выложенной совсем недавно.
Пил Сопок много, часто казалось, что его шаманские путешествия путались с обычной алкогольной дурью. Желание выставить себя значимой фигурой вызывала смех – он становился настоящим героем эпоса, всепобеждающим и бесстрашным, хотя основой этих историй были блуждающие «сарафанные» рассказы, часто пересказы сюжетов из кинофильмов и книг измененных до неузнаваемости собственными подробностями.
Я сидела на старом обрезке бревна около дома, а Сопок, выпив водки, расхаживал передо мной как небольшая серьезная птица.
- Я стал маленьким, с ладошку, бегал, трава высокая как лес, шишка как камень на тропе, обходить надо. Собаку боялся. Я за брусникой пошёл. Одна ягода с кулак. – Он сунул мне под нос для наглядности, темный, закопченный кулак, потом разжал, будто высыпал свои впечатления. Вдруг отпрянул и чуть не упал. – Слышу шабырашит кто-то. Гляжу, глухарь, тоже по ягоды пришел. Здоровый, клюв …, - он помолчал, подыскивая сравнение, икнул, и продолжил. - Я возьми и схвати его за шею. Рукой! - опять сунул мне под нос кулак пахнущий навозом и смолой, он постоянно возвращался к своей воле в этой истории, а рука была символом. – Ну и полетели мы, быстро, выше деревьев поднялись и вверх по горе. В свое царство понес. Я держусь за перья на шее, а сам пятками бью его как коня. Быстрее!
Сопок запрыгал, как ребенок, пригнулся, изображая стремительность полета. Вдруг запутавшись в ногах упал на спину. Вскочил. И оказалось, что так он изобразил посадку глухаря на гору и свое падение на землю.
- Теперь знаю где глухариный дом на Слепой горе. Там человек как птица току не слышит ничего и не видит, кроме женских шагов и женского призыва. Но то другое… Это кому надо силу такую, тот на Слепую гору идет за глухариной песней. Петь он будет ее по человецки, но с силой птицы и все глухарки слетятся к нему…- Он вдруг стушевался и оборвал рассказ. Зажег сигарету, окутался дымом и успокоился.
- Ты сам не взял его песню?
- Мне не нада, зачем женщин столько, беспокойство одно. Себя потеряешь среди них.
Я вспомнила про «Путешествие Нильса с дикими гусями» и подумала, что может он смотрел мультфильм и выдумал эту историю с пьяну сейчас.
- А ты можешь сводить кого-то на гору Слепых?
- Маленьким стать нада, глухарь, чай, надо чтобы пришел к тебе, не бояться хватать нада. Тогда и силу отдаст.
Я поняла, что этого «нада» много слишком и как все это увязать вместе еще Сопок не говорил. Вообще было видно, что о многом он умалчивает, но не в силу любви к тайне, а просто не считая нужным это говорить или точнее просто не зная как говорить о том, что надо пробовать сделать, примерно как рассказывать теорию застегивания пуговиц.
- Сопок, а как ты думаешь, многие ли мужчины хотели бы получить силу глухариного призыва и звать женщин?
- Хотеть бы они хотели, но здесь бы хотели. – Он ткнул себе пальцем под ноги, на вытертый пятачок среди мелкой гусиной лапчатки. – А там! – Он махнул рукой в стороны горы и покачнулся – Там, не до этого, там еще думать будешь нада тебе это или лучше уйти оттуда без подарков от них.
- А ты знаешь тех, кто брал подарки?