- А что же ты тогда Макара спасал? Нужно было оставить его на произвол судьбы, - Евдокия Степановна громким голосом словно ошарашила Григория, он вздрогнул. - И, правда, отсидел бы за свои деяния. Ты, Гришенька с ума-то не сходи. Спас сына, спасай и дочь. Дай ты уже девчонке жизнью насладиться. Сам-то с Марией своей в счастье купался. Потом от лап следователя Зою ты уже не освободишь, поздно будет. Господь спас Зою от Николая, а ты гнёшь свою линию. Стар следователь для неё, Гриша, да и повёрнутый какой-то. И не подходи ко мне больше, коли не хочешь прислушаться.
- Больно надо мне к тебе подходить, - прошипел Григорий, ушёл в Зоину комнату, громко хлопнул дверью.
У Евдокии всё сжалось внутри. Она легла на кровать, положила руки на живот.
- Ну, вот и всё, - сказала она тихо, - закончилась у Гришеньки любовь.
«Но ты же не бросишь меня?» - обратилась она мысленно к будущему ребёнку.
Что-то кольнуло в животе, Евдокия свернулась в калачик, лежала так долго, пока боль не прошла, а потом уснула.
Григорий привел на Зоину кровать. Задумался. Начал жалеть о том, что кричал на Евдокию, но был настолько зол, что отметал все мысли о том, чтобы пойти и извиниться. Кто-то внутри твердил упрямо: «Береги Дунечку, береги».
- Ещё чего, - размышлял Григорий, - если вот так каждая баба будет мной командовать, в кого я превращусь? Не дай Бог опять баба родится. Совсем страх потеряли. И Зойка неуправляемая стала. Наслушалась она сладких речей о свободе. Выпороть бы её как следует, да засватать за следователя.
Григорий Филиппович подошёл к комоду и открыл ящик. Увидел сверху несколько свёрнутых записок. Почти на всех было написано: «Золото моё, жду тебя сегодня на нашем месте. Твой Я…»
Григорий вспомнил вдруг, как оставлял записки Валентине. Та их не особо жаловала. Обсмеивала даже. Но Григорию нравилось их писать. А Валентина говорила каждый раз:
- Удумал ты, Грошенька, записочки писать, нужны они больно. Я же знаю, что ты итак придёшь. Куда же ты от меня денешься, если твои бабы тебя обласкать, как следует, не могут?
А потом Григорий Филиппович узнал, что Валентина читать не умела, училась украдкой от него, чтобы прочесть, что в записке написано.
И ему вдруг захотелось написать что-нибудь Евдокии. Он взял из комода чистый лист и начал писать:
«Дорогая моя Дунечка, на старость моих лет ты стала солнышком, светящим в хмурые дни нашей судьбы. Прости меня, родная. Одна только ты знаешь, что я не прав. Одна только ты можешь сказать так, чтобы я задумался. Живёт во мне зверь какой-то, командует мной, будто хочет забрать тебя у меня. Увидеть бы его, да задушить, чтобы не мешал мне любить тебя, Дунечка. Ты у меня самая лучшая, тростиночка моя ненаглядная. Терпишь меня бесноватого. Не достоин я любви твоей чистой, но молю, не бросай меня. Съест меня этот зверь, выгрызет всё изнутри. А как же я на ребёночка нашего смотреть буду? Не отдавай меня зверю этому, держи меня крепко любовью своей, кричи на меня, бей, но не отдавай…»
Григорий перечитал написанное несколько раз.
Решил положить это письмо на стол, и уйти пораньше на работу.
«А Дунечка проснётся утром, - подумал он, - прочтёт и простит меня дурака».
С этими мыслями Григорий прилёг на Зоину кровать и уснул.
Продолжение тут
Другие рассказы можно почитать здесь