ЁЛКА, МАМА, ДЕД МОРОЗ
Я должна публично покаяться в обидчивости. Я считаю, что Дед Мороз меня предал под натиском эмансипированной матери. Потому что вообще-то он не должен был уступать ей. Ведь они договорились, что под ёлку кладут подарки все желающие поздравить меня, а вот саму ёлку приносит он: проходит мимо окна и подвешивает обмотанное бечевкой деревце за специальный гвоздик на раме…
Детство мое якиманское глазело из собственной комнаты на нейтральную территорию Французского посольства. Дом купца Игумнова и по сю пору наряден не только фасадом, но и задворками: кирпичная стена забора с ржавой колючей проволокой поверху, а где-то вглуби за ним – правильное окошко царевишного терема: сквозь нежную кисею виднелся светильник-подсвечник и лестница в покои. С мультяшными капризными принцессами тогда шла классовая борьба, а премудрые царевны прекрасно разместились в моей голове благодаря «Русским сказкам» Афанасьева «в адаптированном переводе», поэтому «зАмок» и не подразумевался. На кирпичной стене забора висели и покачивались с легким скрипом «лагерные» фонари. На нейтральную территорию нельзя было заходить, и чтобы отвадить детей от мысли вылезать на нее из окна моей квартиры, взрослые регулярно напоминали, что ровно с середины полосы вдоль всего забора тянется кабель сигнализации.
Жители дома представляли собой публику разношерстную. Дом начинался в 1929 году как достойное жилье для профессуры тяжмаша, но постепенно его уплотнили до коммуналок, подселяя к коренным жителям сначала стукачей, потом лимитчиков, так что к 70-м годам прошлого века редкая трехкомнатная квартира была на одну семью. Нам повезло: в нашей не было лимитчиков, в нашей были две старухи, одна стукач по убеждению, другая по шизофрении. Они научили меня с раннего детства знать, что телефон прослушивается, установили расписание походов в санузел и скандалов за оставленную на ночь посуду в раковине. Однако мы радовались, ведь две старушки это лучше, чем семьи лимитчиков, и уже тем более метисы «стукач-лимитчик». Да и сами мы прибыли в этот дом из другой коммуналки - приюта диссидентского бомонда, в котором любил совершать живописно-бутылочные бартеры Анатолий Зверев, и одна поэтесса читала свои стихи, вдохновленная очередными родами.
Нейтральная полоса, по которой никто не ходит, кроме дежурного раз в день, провоцировала публику регулярно удобрять землю гниющими отходами (лимитчики) и кормить кошек (старушки-стукачи). Интеллигенция действовала изощреннее. Однажды в распахнутое окно из нашей квартиры в сторону Франции вылетела пара прелестных босоножек: мамина подруга натерла ими мозоли, но день был так светел и хорош, что войдя в комнату она скинула обувь, как ей показалось, с шиком – золотистая пара, сверкнув на солнце, долетела до черты сигнализации, которая, впрочем, не сработала. То ли босоножки были слишком легки, то ли… Именно тогда закралось первое подозрение, что нет там никакой сигнализации, о чем я испуганным шёпотом в тот же вечер рассказала своему приятелю Мишке. За босоножками мама ходила к дежурному охраннику, который, конечно же, произнес, что ему нужно отключить сигнализацию, и только после этого можно будет пройти под его строгим взглядом и забрать обувь.
В другой раз сосед сверху не выдержал мучений сына над музыкальным инструментом. Мать ребенка, как всякая московская мать, считала необходимым отдать потомка в музыкальную школу. Определение его в класс баяна-аккордеона ее ничуть не обескуражило, хотя что могло быть несуразнее, когда вокруг репетируют пианисты и скрипачи? Мальчик на уроках цепенел. Крики матери его никак не стимулировали, зато отца привели наконец в бешенство… инструмент вылетел со второго этажа и, трагично хрюкнув, упокоился в зарослях неизвестного растения, которым покрывалась нейтралка каждое лето. Теперь я знаю название этого однолетнего ужаса – Рейнутрия Сахалинская, а тогда мы любили рассказывать нашим гостям, что таким растением укрепляют дамбы в Голландии. Насчет дамб не скажу, но изничтожить заросли не удавалось никому, лишь смелые мужчины и моя мать, потеряв терпение, брали мачете и устраивали бой стеблям (конечно, сначала доложив охраннику, чтобы «отключил сигнализацию»). Стебли, высотой по пять метров с широкими листьями напоминали картинку из любимой книжки Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», были кислыми на вкус и вполне годились для последнего пристанища бедняжки-баяна.
Зимой от стеблей оставались столбики. На снегу отмечались кошачьи тропы и птичьи пацифики. Следов валенок Деда Мороза не было. Но он приходил. Он по снегу ходил без следов, я точно знала. Не раз я читала о том, как ночью выпал снег, и герой рассказа утром знал наверняка – снег выпал. Мне не было дано чуять снег, но ёлку за окном я чуяла. Ёлка не появлялась в конкретный день, дни до Нового года я не считала, у меня с числами всегда была проблема.. Я не готовилась к встрече заранее, не терзала маму вопросами «а когда?..», и мама не шантажировала меня, что «когда» зависит от послушания. Но утро с ёлкой за окном я знала, как другие знают, что ночью выпал снег.
То, что мне Дед Мороз приносит ёлку, я никому не говорила. Я вообще об этом не разговаривала ни с кем, кроме Мишки. Потому что ему тоже Дед Мороз приносил ёлку – на пятый этаж. Высота нас не смущала: если он приходил без следов на первый, то взлететь повыше точно для него не проблема. А когда Мишкина мама вышла замуж, и семья переехала жить в Дальние Далюшки без метро и телефона (теперь там густонаселенный район), то про ёлку я замолчала. И никакие подозрения не закрадывались в мою детячью душу.
В куклы я играла самозабвенно. До 14 лет. Самая главная кукла Егорка (так меня собирались назвать, родись я мальчиком) со мной с рождения. Он делил со мной коляску и кроватку, болел отитом и ветрянкой, от которой у него остались настоящие оспины: не лечить Егорку зеленкой было, конечно же, нельзя, поэтому маме пришлось удалить пятна хирургически, за что ей досталось от меня много слез, а Егор был отвергнут навсегда. На его место заступила немецкая кукла Лена, которая меня здорово подвела: ни ресницы, ни волосы у нее так и не отросли. Но она научила меня вязать вместе с учительницей по общему фортепиано, которая предпочитала не отчаиваться от моей бесталанности, а вступала в сделку: если я занимаюсь дома и быстро-быстро показываю ей на уроке этюд, то она откроет тайну закрывания петель. Третья кукла была названа Аллой в честь Пугачевой и представляла собой раздутого на полметра пупса, который годился для вязания уже почти настоящих свитеров и купания.
Зима. Снегу много. Меня гоняют на каток, на который я хожу ради мальчишек. С ними уже совсем другие отношения, они больше не товарищи, каким был Мишка, с ними нельзя хохотать и едко шутить. Но я все равно это делаю, а они мне делают подножки. Я прихожу домой злая, с ледяными ногами и подбородком, ненавижу фигурное катание, закрываюсь в своей комнатушке с проигрывателем и пластинками и вяжу в окружении кукол под немецкие марши или Алису в Стране Чудес. Я учусь в 8 классе спецанглийской школы на Садовом кольце. Я огрызаюсь на учителей, называющих меня по фамилии. Немного влюблена в Федю Стукова, который совсем уже не похож на мальчика из кино, но знает песни Битлов, которые мы поем на уроках английского языка под надзором классной руководительницы. Мне хочется, чтобы меня любили все одноклассники, но ведь так не бывает. Мы с мамой и бабушкой регулярно получаем запросы из организации, интересующейся, где находится их ближайший родственник, мой папа. Я пионерский активист, хожу в знамёнке, потому что это весело и позволяет не сидеть на собраниях, а общаться с комсомольской знамёнкой, покуривающей у запасного выхода из школы. Я по-прежнему не беспокоюсь за ёлку, я уверена в преданности Деда Мороза традициям, поэтому мне так смешно, что одноклассники всерьез обсуждают, что его… нет. Мы сидим в классе на грипповом карантине, учителя болеют тоже, поэтому нас держат в кабинете, лишь бы не орали. В класс врывается опоздавший Андрей, заводила и предводитель враждебной мне группировки, которая эпизодически крадет у меня подружку (и тогда дома во время вязания звучит Франческа да Римини Чайковского). Прислушивается к разговору, в который я боюсь вступить, увидев, как по его лицу бегают хихикалки. Боюсь-то я боюсь, но я не я, если не брякну весомо что-то ироничное, поведя плечом и скривя тонкие губы. И я произношу тихо, улыбаясь одноклассникам:
- Бедные вы бедные… Всё ждете подарков от Деда Мороза, и сами же обсуждаете, что его нет. А он есть. И мне он каждый год приносит ёлку. Вешает ее за окно. И Мишке тоже приносил.
Андрей начинает багроветь, едва сдерживая смех:
- Дед? Мороз? Приносит тебе ёлку?! А кому твоя мать сейчас на базаре около школы ее купила?
Класс грохнул от хохота.
Я пыталась что-то кричать. Наверное, я кричала так убедительно, что класс посетила завуч. Нас отпустили по домам до следующей четверти. Мальчишки засыпали мне снег за шиворот, притаившись из-за угла.
Дома мама доделывала статью. Не разуваясь я прошла к окну и раздернула шторы. За окном… ничего не было. Я повернулась к маме и строго спросила:
- Г д е о н а?
Мама пожала плечами:
- Не принес еще, наверное.
- Мама, не ври мне!!! Ты ее уже купила!
Я захлебывалась и рыдала, что меня обманывали «всю жизнь» и она, и этот Дед. Потом я кинулась в обвинения, что мама нарочно отобрала у Деда Мороза право одаривать меня ёлкой, и если бы она не была «такой», он непременно это делал бы.
Она пыталась перевести в шутку, мол, если она купила ёлку, то где же она? Я распахнула окно в поисках, сбросив яблоки, хранившиеся между рамами.
На заветном гвозде висел пакет с новогодней курицей.
Угомонившись, я уснула в тяжелый грипп. На обоях висели мохнатые рожи в листьях, за шторой стоял человек с волосатым лицом и десятью сосками из главы «Атавизмы» учебника по биологии. Снег сыпал и сыпал, пряча последнюю ёлку Деда Мороза, подвешенную к раме в соседней комнате.
Бедная мама. Тяжелая цена ее старанию творить тайное добро. Она прожила последние свои десять лет, мучаясь от болезни и того, что сделала она с ее характером. Я убегала от нее, чтобы жить иначе, чем она мне декларировала. Родила троих детей, двоих младших она не замечала, погрузившись в переживание несоответствия своих планов и моих «выкрутасов». Если бы я могла ей сейчас сказать, я бы сказала «спасибо» за сказку. Но мне жаль, что детство и доверие оборвалось такой глупостью.
Теперь я сама всем Дедам Морозам – Дед Мороз. С прошлого года моя дочь тоже посвящена в Деда Мороза.
Будем им все! Айда!