«К неврологу, непременно к неврологу» — просил регистратора немолодой мужчина. Запись у невролога была полной. Мужчина настаивал. Регистратор позвонила врачу: «Тут мужчине плохо, примете?» Доктор согласилась.
Уже на этом этапе, когда ко мне как к неврологу приходят с такой неспецифической жалобой, как слабость, а в амбулаторной карте — ни одного анализа, я понимаю, что скорее всего, сейчас буду работать не профилю. Потому что за «слабостью» чего только не скрывается: от рака до инфаркта.
Мужчина был очень бледным. С желтоватым оттенком. Жаловался, что несколько дней держалась чуть повышенная температура, где-то что-то в мышцах побаливало, но главное — нет сил.
Начала опрос. Бледность — повод детально расспросить о кровотечениях. Я начала с «верхнего этажа» — головы и постепенно спустилась на «нижний этаж», дойдя до ректальных кровотечений. Расспрашивала про боль в животе, про вес, про аппетит, про цвет туалетных дел и даже про их консистенцию. Уточняла, не бывает ли черноты в кале. Мужчина решительно мотал головой. Нет, нет, нет. Ничего не болит, в туалете все красиво и хорошо, никакой крови нигде и никогда, ни капли.
Я отправила его на срочный анализ крови. Гемоглобин у него был 80 г/л. При норме 130 г/л.
Мне не показалось, что он бледный. Позвонила терапевту, объяснила ситуацию. Срочно отправила к ней на прием.
Не буду томить длинными историями: мужчина уехал с ее приема по скорой с подозрением на желудочное кровотечение и рак.
Как такое могло быть? Вот как. Мужчина мне врал. И врал терапевту. Просто врать, когда против тебя свидетельствует собственный анализ крови, становится сложнее.
Мужчина признался, что у него давно болит живот. Что кал все время имеет черную окраску. Что лечится он сам непонятно чем.
Просто в какой-то момент ему стало очень страшно. И он пошел к врачу. К такому врачу, которая точно не будет допытываться насчет туалетных дел, а назначит таблеток «для мозгового кровообращения». Оно ж пошатнулось у него, если силы совсем оставили, верно?
Вот только все пошло не по плану. Вместо того, чтобы достать неврологический молоточек и назначить капельницу с актовегином, эта пигалица в белом халате вцепилась в него и начала пытать. «Пытки» оказались успешными: через два часа от появления больного в регистратуре он вышел из поликлиники, поддерживаемый бригадой скорой помощи.
Но у злобной врачихи, которая лишила больного заветной восстанавливающей силы капельницы, остался один нерешенный вопрос: зачем врать?
Зачем врать, если врач может сойти с верного диагностического пути и удлинить его на дни и недели, отнимая — не у себя, у больного! — время, а иногда и шансы на выздоровление?
Зачем врать, если чувствуешь, что дело плохо?
В этой истории мужчина врал, словно испуганное дитя. Ему было страшно и стыдно, и оттого он свалился в инфантильное состояние «ничего не вижу, ничего не слышу, волшебный ноотроп приди, Ванечке помоги». Ведь не каждому легко сходу рассказать незнакомому врачу об интимных подробностях. Особенно если чудится в глазах доктора недоверие или, того хуже, безразличие к его беде.
Такое случается часто. Но вранье бывает разное: иногда оно просто кажется мне бессмысленным, иногда — очевидным, иногда и вовсе наводит на сомнения о психическом нездоровье (более того, случалось, что это подтверждалось).
Пациенты врут самозабвенно, опасливо, вдохновенно, нагло, робко. Молчат, когда нужно говорить. Недоговаривают, когда каждое их слово на вес золота.
Все пациенты врут. Но у каждого причина своя.
А вы когда-нибудь врали врачу?