Память широкими мазками рисует картины прошлого.
На дворе жаркий июнь. Широта Крымская, долгота Колымская. Третью неделю стоим на якоре перед входом в бухту Павловского. Зеленовато-серого цвета лица моих товарищей в пеленгатор с нескрываемым вожделением наблюдают за блаженством женских тел на солнцепёке. Ими усыпан обозримый неподалёку красивый песчаный пляж.
Позади три месяца отработки различных морских задач перед главным событием года – боевой службой. Впереди 78 суток, вокруг которых крутится весь жизненный цикл подводников и их семей. Лето в прочном корпусе, зима на курорте – не самый худший расклад для живучих.
Получили добро на вход, чтобы успеть поменять рубашки, обнять жену, напиться, и через трое суток, в ночи, ступая тихо, боясь разбудить домашних, уйти на боевую.
Горбатый 667 Б стоит под парами. На мостике командир Журавлёв, для экипажа выступавший в трёх ипостасях: бог – царь – генеральный секретарь. Мы его ценили и уважали за то, что на флоте определяется понятием «мореман». Как представляется сейчас, отдавали должное слишком мало. Судьба нам сделала подарок — службу под его началом. По прошествии десятков лет мы с полным правом приписываем себе его заслуги, рассказываем друзьям от первого лица истории, которым отказываются верить: «я боевую службу провёл, прилепившись рубкой ко льду; зависал на жидком грунте; вставал на подводный якорь; я лежал на грунте».
Можете присоединиться к сонму маловеров, но 5 июля 1991 года на траверзе мыса Золотой в Татарском проливе стратегический атомный ракетный крейсер лёг на грунт. Уникальность заключалась в том, что это был серийный корабль, специально не оборудованный под такую операцию – со штатными забортными отверстиями циркуляционных трасс охлаждения 4 контура ЯР.
Центурион Вова плавится на пеленгаторе. Под невозмутимым внешним спокойствием ракетного крейсера скрывается управляемый хаос, созданный сотней военных, колдующих над оживлением железа. Швартовые команды выстроились в носу и корме, как на морском параде. Ждём, когда пришвартуется лодка Мокано к соседнему пирсу, над которым парит стайка разноцветных жён и детей, встречающих одичавших отцов семейств. Мы радовались за камрадов, что вернулись. Нам этот путь предстояло пройти.
Чтобы посмотреть на швартовку Журавлёва, местная публика ходила на пирс, вместо театра. Буксиры в этом деле ему только мешали. В управлении крейсером обладал он настоящей морской интуицией. Беспрерывно отдавал команды: то на смену оборотов винтов правого-левого борта, то на изменение положения руля, пытаясь развернуть многотонную махину на "двух квадратных метрах", руководствуясь одному ему ведомыми резонами. У командиров кораблей свои секретные каналы связи с небесными силами.
Через пятнадцать минут мы пересекли линию бонов, ложась на входной фарватер. Вова (если кто забыл – штурман) беспрерывно стреляет пеленги по кругу. У штурманов одна забота – не проспать время поворота.
Перед погружением, пропитавшись запахом морских водорослей, Вова вваливается в узкую дверь рубки, заполняя собой всё пространство. Я ему заварил наш фирменный чай. Погрузились на стартовую глубину, таща за собой четырёхсотметрового змея по имени «Фосфор».
- Изя (это он мне), идите с Гари спать, я здесь сам управлюсь, - обнадёживающе произнёс Вова, не спавший вторые сутки, - надо налаживать смены.
Спать мне оставалось час, поэтому к себе в каюту во второй отсек не пошёл, залёг на диванчике штурманской, отгородившись от дурдома плотной шторкой.
Прошло пять часов, Вова трясёт меня за плечо.
- Почему раньше не разбудил? – спросонья сознание возвращается не сразу.
- Дал поспать. Вахты будем стоять по восемь часов. Принимай вахту, я пошёл, кэп собирает. Разберись с комплексом. Второй и третий канал пока врут не по-детски.
Вова успел нанести маршрут боевого патрулирования на генеральной карте. Плавать нам предстояло опять в Татарском проливе. Места хорошо знакомы, глубины, течения – рай для штурманов. За пару дней поправками успокоим навигационный комплекс, и жизнь потечёт по накатанному руслу.
Включаю магнитофон, из динамиков которого звучит Вовина любимая: «Пожелай мне удачи в бою. Пожелай мне не остаться в этой траве. Пожелай мне удачи!». Цой будто для нас написал эти слова.
Через час вернулся Вова:
- Хочешь новость обубенную? Командир в Татарском решил на грунт попробовать лечь. Доставай карты, прикинем место.
- Опять прикалываетесь, Владимир Викторович? Как мы ляжем, мы же атомные?
- Отнюдь. На севере какой-то атомоход это сделал. Правда, им на заводе забортные отверстия поднимали выше и разворачивали, чтоб не засасывало ил с песком. Мех считает, что мы и так сможем. Говорит, что у пирса под килем всего полметра, но реактор работает нормально, никаких камней ГЦН (главный циркуляционный насос) не втянет.
- Я, как штурман, участвовать в посадке корабля на дно не желаю, - моей первой реакцией на очередной подвиг Журавлёва явилось желание сойти с парохода.
- А мне интересно, - устало сказал Вова, я видел, что он буквально валится с ног, - Пошёл спать, вызывай, если что.
В нашем экипаже штурман по традиции жил в закрытом царстве четвёртого отсека, в одной каюте с командиром ракетчиков на приборной палубе по правому борту рядом с шахтой № 8, в которой вместе с ними мирно дремала Р-29, начинённая одной ядерной мегатонной. Это примерно 66 Хиросим. Такой наш штурман – уникум.
Люди задумали ракетные лодки, чтобы скрытно и незаметно отправлять врагам смертоносные грузы – ядерные бомбы. Оставалась одна нерешённая проблема – шум винтов и механизмов – «ахиллесова пята», выдающая расположение потаённых судов супостатам. Лечь на грунт – означало в разы уменьшить шумность и тем самым повысить шансы выполнить боевую задачу, оставив снующие повсюду «Лос-Анджелесы» в дураках.
"Лос-Анджелесы" – многоцелевые подводные лодки ВМС США, задача которых пасти, нас стратегов, носителей ракет. На случай ядерной войны они должны нас уничтожить аккурат перед нашим ударом.
Первые две недели той памятной автономки проходят под лозунгом «Всё для грунта, всё для победы». С приближением времени «Ч» напряжение в боевых частях нарастает. Боимся за корабль, но продолжаем усердно готовиться "к посадке". Нужен скальный грунт, но его не так просто найти – на дне повсюду галька. Наконец подобрали место вдали от маршрутов транспортов.
- Лишь бы не затралили, - старпом Горохов больше всего боялся колхозников, гонявшихся за косяками рыб по непредсказуемым траекториям, - акустик, осмотреть горизонт.
- Обе турбины стоп, - в подводном положении команда звучит как-то абсурдно.
Я на ГКП (главный командный пункт), уставился в табло эхолота, на котором беспрерывно мигают, сменяясь, цифры. Неяркий свет. Морской народ в РБ уверен и спокоен. Привычно-беспрерывно в отсеки сыпятся команды, обратно возвращаются доклады. Ажиотажа никакого. И только идилличная картина верхней палубы 3-го отсека парадоксально контрастирует с цифрами эхолота:
- Глубина 20, 15, 10, 5 метров. Глубина – ноль.
Ноль на эхолоте – писец для штурманов.
Продолжение: На грунте II
Больше об экипаже славного командира Журавлёва:
Благодарю за поддержку! Берегите себя и своих близких.
Всегда Ваш. Борис Седых:)
Друзья! По Вашим просьбам решил взяться за издание книги. Для желающих участвовать в проекте – форма ниже.