Мне страшно. Я хочу позвонить – хоть кому-нибудь – летефон вырывается из рук, вспархивает куда-то в никуда, я пытаюсь угнаться за ним, не могу.
...я не могу видеть эту битву – она умерла две тысячи лет назад, так какого черта я её вижу, живую, настоящую, окружающую меня всем своим кроваво-лязгающим месивом. Почему я там, где арбалеты и мечи, когда я должен быть тут, где шустрые пальтомобили и трехглазые комильфоры. А я, тем не менее, здесь – где падает меч с простреленной головой и арбалет рвется с цепи. Роют копытами землю боевые кони, грохочут по полю боевые слоны, плывут боевые ладьи, мечутся боевые пешки. Мне так непривычно без кашемирового пальто, я уже и забыл про те времена, когда кони ходили без пальто, облаченные только в доспехи.
Мне страшно. Я хочу позвонить – хоть кому-нибудь – летефон вырывается из рук, вспархивает куда-то в никуда, я пытаюсь угнаться за ним, не могу. Мне страшно – потому что война умерла, черт её дери, она умерла две тысячи лет назад, так какого же черта.
Мне страшно.
Я не умру, говорю я себе.
Я не умру.
Потому что я не умер тогда, две тысячи лет назад, я не умер, я выжил в этой кровавой бойне. Я выжил – потому что не бросился на защиту своего города, вот сейчас, вот сию минуту, я отступил, я бежал с поля боя, я не видел, как жгли дома и улицы столицы столиц – и остался жив. Я отступаю, я бегу прочь, перескакиваю через трупы мечей, копий, стрел, скачу с клетки на клетку, две вперед, одна вправо, две вправо, одну вперед, - прочь, прочь, в жухлое редколесье сентября...
...я вырываюсь из битвы – внезапно, стремительно, мои копыта бьются о мостовую мегаполиса, я оглядываюсь – слишком поздно, когда стремительный пальтомобиль уже сбивает меня – навзничь, насмерть, я даже не успеваю спохватиться, что моего летефона со мной нет...
.
- ...что на этот раз?
- Немного...
- А подробнее?
- Вот... эта штука... летает и звенит, летает и звенит...
- Гхм... любопытно... может... это дверной колокольчик?
- Да нет, похоже, что-то посложнее...
- Или что-то вроде шарманки, которая играет незамысловатые мелодии...
- ...и снова мимо... мне кажется, это что-то большее, но черт возьми, что...
.
...сжимаю арбалет – сильнее, сильнее, арбалет рвется с цепи, хлопает крыльями, заливается оглушительным лаем, готовый бросится на графина и растерзать его в кровавые клочья. Графин еще пытается сохранить остатки самообладания, но у него это получается плохо, очень плохо – я вижу, как он бледнеет в ожидании неминуемой смерти. Понимаю, что не могу застрелить его просто так, что я ждал этого момента годы и годы, что я должен сказать ему многое, очень многое, - это тебе за войну, это тебе за убитых коней, за застреленные мечи, за павшие копья, за сломанные судьбы, которые уже не склеить, за...
...за Аделаиду.
Почему-то все по ошибке считают, что это женщина, почему-то я никого не разубеждаю, хорошо, пусть будет женщина, вам так проще, и мне так проще, не придется ничего объяснять, что это был город, дивный город, столица столиц, имя которой переживет века. Она появилась давно, бесконечно давно – я читал упоминания о ней в рукописях десятитысячелетней давности, - где-то на востоке. Потом столица столиц расположилась на западных берегах Европы, пару раз её видели в Африке, потом она перекочевала в устья Амазонки пятьсот лет назад, и, наконец, сюда – где жесточайшая битва не пощадила её, как и многие, многие города...
Графин смотрит на меня – только мертвецкая бледность выдает его страх – сжимает в руках что-то тренькающее, крылатое, с причудливыми раструбами и цифрами, у графина много таких штучек, не пойми каких – наконец, кивает:
- Вы пришли убить меня.
Понимаю, что мне нечего ответить, и так все ясно.
- За войну.
Снова хочу ответить, снова не отвечаю, и так уже понятно все.
- За Аделаиду.
Ёкает сердце. Сжимаю поводок рычащего арбалета.
- Вы, наверное, думаете, что я выжил из ума...
Снова ничего не отвечаю, потому что что тут думать, так оно и есть.
- ...устроить кровавую бойню, похоронить десятки столиц...
Молчу.
- ...позвольте же объясниться... если вы будете так любезны уделить мне немного внимания...
Он не ждет, пока я отвечу, он продолжает – медленно, плавно, не спеша, в этом он весь, вот в этой неспешной плавности, текучий, обволакивающий...
- Вот скажите мне, друг мой...
...меня передергивает от этого – друг мой, - стараюсь не подать виду.
- ...вот скажите мне, какие события люди помнят лучше всего?
- Ну... э...
- Ну, вот скажите, вы что лучше запомните, как вы покупали хлеб у пекаря или вот эту битву?
Молчу. И так все понятно, и так все само собой разумеется.
- Ну и вот... знаете вот это ощущение... когда что-то было много лет назад, а как будто вчера? И спохватываетесь – а что, а неужели двадцать лет прошло?
Знаю, говорю я себе. Знаю. Аделаида. Аделаида, которая была бесконечно давно – и в то же время как будто вчера, лабиринты улиц, заблудившихся в самих себе, дома, устроившиеся на ночлег, летящие над городом сказки...
Вчера.
Не далее, как вчера...
- Ну и вот, понимаете, через много веков люди вспомнят эту битву, вспомнят, как будто она была вчера, и как вы думаете... это просто иллюзия? Игра воображения? Обман психики? Или... что-то большее?
Пожимаю плечами, как это может быть что-то большее – на всякий случай настораживаюсь, мало ли...
- Вот я вижу ваши сомнения, вы мне не верите, думаете, это просто психология... я тоже так думал... гхм, до поры до времени... но знаете... что вы скажете об этом?
Графин показывает мне монету, блестящую, новую, подкупить меня хочет, что ли...
- Взгляните... на дату, на дату посмотрите...
Уважительно склоняюсь, монете почти триста лет...
- А выглядит как? – графин прищуривается.
- Гхм... как новая...
- Как... или новая?
- Ну, она не может быть но...
- ...вы так думаете?
- Но как же...
- ...а ведь я подобрал её там... в той битве... тогда...
Выцарапываю из памяти познания в истории, вроде бы...
- ...битва при Ордене?
- Верно говорите...
- Бойня, в которой не было выживших...
- Ну, не совсем... – графин многозначительно смотрит на меня, догадываюсь:
- Вы...
- ...мне повезло... хотя не знаю, что было бы лучше, пасть там или вспоминать это месиво крови день за днем, год за годом...
Догадываюсь.
Бью словами – хлестко, больно:
- Вы бежали с поля боя?
Кажется, побледнеть еще больше невозможно, тем не менее, у графина это получилось, ага...
- Вы... да как вы...
Посмеиваюсь. Графин смотрит на монету в своей руке, вспоминает что-то бесконечно далекое, что было как будто вчера...
- Монета... я взял её оттуда, с поля боя... до сих пор не могу поверить, что это было наяву, не то сон, не то воспоминание, такое яркое... монета в пыли поля, блестит золотом... до сих пор толком не верится, что она настоящая, что на самом деле у меня в руках... Что... не верите?
Презрительно фыркаю.
- Хотите покажу еще несколько вещиц из прошлого?
- Да хоть целый музей...
- Понятно... тогда позвольте показать вам одну штуку совсем из другого времени...
Он показывает на непонятное, крылатое, с раструбами и цифрами, сидящее в птичьей клетке. Настораживаюсь, уж не подсунули ли мне под шумок оружие – нет, не то, не похоже на оружие, слишком не похоже...
- Знаете, откуда это?
- Гхм... даже не могу представить.
Он показывает куда-то в никуда, как я понимаю, не вперед и не вверх, а...
- Можете взглянуть на дату изготовления... если, конечно, будете так любезны, придержите свой арбалет.
Мне не по себе, я не хочу придерживать арбалет, я хочу спустить его на графина, какого черта я вместо этого тащу поводок на себя, подхожу к клетке, смотрю на что-то непонятное, прыгающее по жердочкам, читаю дату...
- ...ничего не замечаете?
- Один девять пять один...
- Что скажете?
- Ну... это же не год выпуска...
- Отчего же? Он и есть... мы достали это оттуда...
- Вы... были там... в тысяча девятьсот... через полвека после нас...
- Не был... там был кто-то, переживший эту битву... вспоминавший её, как будто это случилось вчера... знаете... он был чем-то похож на вас, тот старый конь, обронивший это, - графин постукивает по клетке, - вы, случайно, не ускакали с поля боя?
- Да как вы сме...
- ...черный конь с белой звездочкой на лбу, не закрывший собой городские врата...
Все переворачивается внутри, я не хочу вспоминать, как бежал, как пала Аделаида, не убереженная мной, это было не со мной, это был не я, не я, не я...
- ...ну, вот видите, а еще вините меня в гибели Аделаиды... думаю, сейчас вы будете в бешенстве, вам захочется спустить на меня арбалет, только так вы ничего не узнаете... совсем ничего...
.
Тьма.
Не знаю, как это называется иначе, да это и не называется иначе, - тьма.
Глубокая, наползающая откуда-то из ниоткуда и отовсюду одновременно, пожирающая саму себя – тьма.
Бежать, бежать в никуда, спотыкаться, падать в ожидании неминуемого, в ужасе смотреть, как тьма проскальзывает мимо, куда-то в глубину комнат...
Выжидать. Выжидать целую вечность, чтобы кинуться в дальние комнаты, где кабинет графина, крикнуть в пустоту:
- Ну и что вы наделали? Что вы наделали, я спрашиваю?
Он не отвечает, он сидит спиной ко мне в кресле, которое терпеть не может, он делает вид, что не слышит меня, но я-то знаю – только делает вид...
- А вы молодец, ничего не скажешь... продолжили, так сказать, добрую традицию... воспоминания... воспоминания, которые не забыть... думаете, как далеко в прошлое они тянутся? Век? Два? Тысячи лет?
Молчит, делает вид, что не слышит, ну-ну, делай, делай вид...
- Мне так кажется, еще больше... и как вы думаете, для кого весь этот путь через тысячелетия из века в век? Как вы думаете, кто шел по этому пути? Боюсь, ответ вам не понравится. То, что я видел...
Не договариваю, смотрю на него, на прокушенное горло, на домашний халат, залитый кровью, вот черт...
.
Он даже не смотрит в мою сторону, зачем ему смотреть в мою сторону, у него таких было, и есть, и будет миллионы...
Он.
Парящий в пустоте космоса.
- ...нам нужна война – говорит он, наконец, - битва... которая запомнится на века...
- Нам кто-то угрожает?
- Нет, ничего подобного.
- Вы хотите захватить какие-то земли?
- Да нет же...
- Тогда... для чего же...
- Нет, это совершенно невозможно объяснить... каждый раз не знаю, как сказать... – он смотирт на меня, смеется, первый раз вижу, чтобы он смеялся, - понимаете... нужна война, которая останется в памяти людей... ...вот скажите мне, какие события люди помнят лучше всего?
- Ну... э...
- Ну, вот скажите, вы что лучше запомните, как вы покупали хлеб у пекаря или вот эту битву?
Молчу. И так все понятно, и так все само собой разумеется.
- Ну и вот... знаете вот это ощущение... когда что-то было много лет назад, а как будто вчера? И спохватываетесь – а что, а неужели двадцать лет прошло?
Знаю, говорю я себе. Знаю. Аделаида.
Киваю:
- Летефон... летефон в клетке... вы тогда так и не поняли, для чего он нужен...
Он оторопело смотрит на меня:
- Вы... вы? Но... но как... немыслимо... невозможно...
- Я тоже так думал, что невозможно... и немыслимо... что я лучше навсегда останусь в прошлом, чем пойду в будущее через войны...
- Но вы пошли...
- ...пошел.
- ...что-то я не припомню ни одной глобальной войны... без меня...
- Верно, и не припомните... я не устраивал войны.
- Но тогда как...
- Знаете... я и сам не ожидал, что окажутся другие способы...
- И какие же?
Улыбаюсь:
- Аделаида... Аделаида...
- Город, который вы предали...
- ...и воссоздал... город жил веками, умирал, возрождался через тысячи лет, как феникс из пепла... потому что люди помнили о нем, помнили через века и века...
- Помнили... о городе? Немыслимо...
- ...и тем не менее. Помнили о городе. Хранили воспоминания, которые перерождались в легенды, легенды прятались в книгах, спали в них веками, пробуждались от спячки, пускали корни в людские умы, и люди, вдохновленные, снова возводили город... снова и снова... так я и шел сюда от Аделаиды к Аделаиде... уважаемый... графин... или вы тогда были графин, сейчас вы уже кто-то другой... особенно мне понравилось, как вы разыграли меня с тьмой, я же был уверен, что это она вас пожрала, кто же знал, что вы и есть тьма, которая спряталась под оболочкой человека, покинула мертвое тело, которое стало ей не нужно...
Тьма надвигается на меня – вот теперь уже сомнений не остается, что это тьма, в которой не осталось ни капли человеческого, черты лица расплываются, выпуская тьму из глубины веков...
...почему я бью его арбалетом, вот так, по старинке, откуда у меня вообще этот арбалет, ах да, оттуда, из прошлого, из воспоминаний о прошедшей битве, там, где пала Аделаида, где лежали мечи с простреленными головами и копья, истекающие кровью. Арбалет вонзается в то, что осталось от тела, рвет на клочки – что-то невидимое, неуловимое ускользает прочь, я не успеваю его поймать, знаю, - не поймаю, он ускользает куда-то в завтрашние дни, в грядущие тысячелетия...
Смотрю на город, раскинувшийся в пустоте космоса, еще не верю, что Аделаида спасена.
Спасена...
И так хочется остаться здесь, передохнуть, снова заплутать на улицах, которые заблудились сами в себе, потеряться в толпе домов, спешащих домой к вечернему чаю... и понимаю, что не останусь, что поспешу туда, в грядущие годы, в пучину веков, от вехи к вехе, от города к городу, искать своего врага, спасать Аделаиду...
Кутаюсь в пальто – наконец-то они снова вошли в моду – встаю на дыбы, закусываю уздечку, скачу во весь опор...