Следующая восьмая глава, посвященная тому, как Герберт находит своих товарищей по отделению в лагере под Ульяновском.
Меня позвали к Герду Кемперу, точнее я услышал, что он в лазарете и что дела его очень плохи. Я пошел к нему. Он был при смерти и больше не хотел есть. Он лежал на нижних нарах, и я подсел к нему. Он плакал. В конце концов, он предложил свой накопленный хлеб. Я строго отчитал его, я говорил с ним с такой интенсивностью, что уже не помню, когда я был таким речистым, таким разговорчивым я был, может быть, дома в отпуске. Я думаю, в итоге Герд понял, что его может спасти только поглощение хлеба, супа и каши. Я говорил ему: «Даже если тебя тошнит, даже если тебя вырвет, главное, чтобы еда побудет в твоем желудке. Попытайся же съесть хлеб – кусочек за кусочком, даже если это будет длиться часами, пока ты съешь его, тогда ты преодолеешь все и останешься жив». Его хлеб я не взял. В конце концов, он завязал хлеб в узелок, обхватив его двумя руками, как спасительный якорь. Мне пришлось оставить его наедине с самим собой.
Вскоре Герд предстал передо мной в совсем ином виде. Однажды я повстречал Вилли Матхесса. Мы поприветствовали друг друга просто, совсем без патетики. Он произнес: «Герберт», а я – «Вилли». До конца плена мы более не расставались. Для нас это было само собой разумеющееся. Наконец-то у меня есть друг, собеседник, нам нечего было скрывать. Вилли был хорошим парнем. Все, кого мы считали волками и гиенами, исчезли, они в буквальном смысле освободили помещение. Пришло время, когда живые выигрывали за счет мертвых. Судья был нам очень известен, его выбор, а также реальность. Настоящее по-прежнему состояло из жизни и смерти молодых людей, лишь с той разницей, что у кого-то будущее отняли посредством смерти как конечного пути, а у других была вся палитра красок, которую давала жизнь.
Когда мы смотрели сквозь стеклянную крышу, то перед нами возникал этот конечный путь. Было разительно, как смерть всех уравняла. Иногда кто-то стоял перед крышей и силился распознать одного из товарищей, которого он хорошо знал; был он тем или этим, этого он не знал, он лишь был уверен, что его товарищ лежит внизу. Для любого, кто пожелал, не было более наглядного урока, чем взгляд через крышу, который просвещал каждого относительно происходящих событий – спроваживания проклятых немцев на тот свет. Это был ад.
Философ экзистенционализма Ж.П. Сартр сказал: «Ад – это другие». Данная ситуация приводила к обособлению. Прощающиеся с жизнью, эти мусульмане, проходили мимо, не удостоив друг друга ни единым взглядом. Зачем же? Они встречали везде свое отражение. Их изоляция была ужасающей. Она была защитной реакцией нашей души, поскольку отзывчивость не оставила бы выжившим ни единого шанса.
Наступило время, когда я и Вилли точно знали, что мы не попадем под крышу. Мы выдержали это испытание. В одинаковых условиях имелись выжившие. Форс-мажорные обстоятельства диктовал бог, властелин всех судеб. В апреле 1945 пришло спасительное солнце, свет победил. Мы прибились к берегу. Мы цеплялись за жизнь. Несмотря на это, вокруг нас бродило достаточно обреченных. Мы, я и Вилли, всегда были в движении, но какое различие было между нами и умирающими. Еще были такие, хотя все меньше и меньше, у которых печать смерти стояла на лице. Даже солнечный свет не мог им помочь.
Составить понятие о холоде может только тот, кто месяцами с ним боролся. Теперь, когда греющие солнечные лучи стали ощутимее, наши движения во время прогулки стали совсем иными, поскольку они уже не были движениями замерзающих: дергающиеся, часто также скачущие, прыгающие и в особенности танцующие пленные канули в прошлое. Люди снова ходили нормально. Товарищи уже не проходили мимо других без внимания. Они снова узнавали друг друга. Их лица больше не были безжизненными, они снова обрели очертания.
У нас с Вилли была такая дурацкая игра; в общем-то и ранее существовала фраза вроде «Спорим, что…?» Когда мы были мальчишками и строили на школьном дворе предположения относительно первенства в стометровке, кто-то выкрикивал: «Спорим, что я буду первым?» Это «Спорим что?» не изобретение телевидения, разве только что подобная телепередача относится к истории телевидения. Вот и мы с Вилли играли в эту игру. Это происходило как-то спонтанно, когда я или он говорил, когда кто-то из пленных проходил мимо: «Ты его видел? Спорим, что он умрет?» Вскоре мы уже считали нашу игру нехорошей, поскольку мы всегда оказывались правы. Это было несложно. Шансы выжить при одинаковом недоедании были различны.
Этому не было никакого вразумительного объяснения. Причины у отдельно взятого человека складывались из многих деталей, которые укрепляли его тело. Самым решающим фактором была, наверное, наследственность. Затем – наиболее благоприятный возраст, который находился между двадцатью и тридцатью годами. На нарах рядом со мной лежал человек, которому было далеко за тридцать. Он не выглядел дистрофиком, поскольку он был очень полон. Его состояние было опасным. Он завидовал моим здоровым ступням и икрам, он показал мне свою ногу и надавил на нее пальцем. Результатом стала вмятина, углубление, как у дрожжевого теста, когда после вдавливания оно снова поднимается. У него была вода в тканях. Этот синдром недостаточного питания, обозначаемый как голодный отек, был особенно опасен для жизни, поскольку сердце было под угрозой. Этот человек вскоре попал в лазарет.
Важным фактором для выживания была степень закалки в течение предыдущих лет. Кто уже однажды солдатом пережил русскую зиму, легче переносил холод. Было бы неправильным утверждать, что выжившим очень повезло. В фабричном зале, который месяцами ранее был тесен, а в апреле 1945 года давал каждому много пространства, не все одинаково выглядели, среди гуляющих по залу тоже были кандидаты смерти. Жизнь в их глазах уже погасла, и сил у них оставалось немного. С ними нельзя было поговорить. Когда к ним обращались, они отворачивались, переводили взгляд в другое место. Направленные в пустоту неподвижные глаза были мертвы. Создавалось впечатление, что эти люди искали спокойного местечка, чтобы умереть. Они находили его на своих нарах. В глазах оптимистов наоборот горела жизнь с неудержимой силой. Мы с Вилли обменивались воспоминаниями. Только о будущем мы не разговаривали, как будто у нас не было такового. Но настоящее интересовало нас во всех отношениях.
Рядом с комнатой врачей, слева от фабричных ворот, висела доска, на которой с апреля вывешивали новые номера газеты комитета «Свободная Германия». У него было свое бюро в Москве. Этот комитет состоял из бывших офицеров, которые после поражения под Сталинградом создали организацию под руководством одного генерала. Их агитация была направлена против нацистской Германии. Только немногие из нас интересовались газетой. Перед ее стендом никогда не было толчеи. Я же читал каждую строчку. Политика и идеология интересовали меня мало, но за победным маршем союзных войск я внимательно следил. Я читал про Рейнскую область, про многие знакомые места и города, занятые ими. Там значился Вестервальд, где я был в июне прошлого года в отпуске с родственниками. Значит там теперь стоят американцы и англичане? Я не верил в это, считал эту информацию пропагандой. Потом все-таки я склонился к тому, что это все же было возможно. С волнением я ожидал следующего издания газеты «Новая Германия». Я разговаривал с Вилли по поводу сообщений. Он тряс головой или пожимал плечами, что было жестом сомнения, мол, не хочу верить во что-то новое, подождем, что будет.
Наступил май 1945 года. Наши страдания уменьшились наполовину. Этим счастьем мы не были обязаны людям, которые неплохо с нами обращались, но еда состояла, как и прежде, из хлеба, супа и пшенной каши. Всего было мало, очень мало. Все дело было в природе, которая с радостью дарила нам эликсир жизни, греющее солнце было спасением. Армию вшей мы вскоре обуздали. Все сидели с обнаженным торсом на нарах и щелкали вшей, конечно, подольше, чем зимой. Несмотря на плохую гигиену, нам все-таки очень повезло, что у нас не разразился тиф или сыпной тиф. Однако диареей страдали почти все. Поносы нас всех замучили, а лекарств не было. Солнце было лечащей силой. Я уходил к правому крылу здания, как раз под сторожевой вышкой и нагишом ложился на солнце. Часовой с любопытством разглядывал мое искусанное вшами тело. Я чувствовал благодатное воздействие солнечного витамина. Заживление моей пораненной кожи шло быстро. Я надеялся, что с нарастающим теплом отвратительные запахи исчезнут. Но было как раз наоборот: они еще больше размножались. Воняло так, что я, несмотря на сильный голод, не мог есть суп с аппетитом.
Люди пахли иначе, чем в солдатские времена. Причем разило не от кого-то одного – весь лагерь вонял. Будучи солдатом на Восточном фронте, я всегда четко ощущал запахи, да я ощущал их, потому что мое обоняние возобладало над остальными чувствами. В казарме пахло кожей и сапожной ваксой. На войне пахло порохом и запахами разложения, пожарами и дымом, лошадьми и потом, лесом, парами земли, свежим сеном, снегом, морозами, таежным ветром. В крестьянских избах пахло коровами, деревом, махоркой, подсолнечным маслом, баней, женщинами и девочками, детьми и пеленками. В лагере же стоял такой непередаваемый запах, состоящий из различных составляющих: камфары, йода, крови, мочи, кала, гноя, ржавчины, капустного супа, рвоты, кисловато-сладкий, крайне отвратительный запах. Этот запах мне запомнился на всю жизнь. С доставшимся мне обонянием я мог всегда, даже после того, как покинул лагерь, тотчас воссоздать его. Лучше бы навсегда забыть его, а не испытывать его снова и снова. Впрочем, можно было называть это так или иначе, но это по существу ничего не меняло. Но наверное и то, и другое оказалось невозможным.
Перевод: Дмитрий КУЗИН
Фото: Интернет
Если вам понравился перевод, отметьте его лайком. Начало мемуаров вы найдете здесь. Подписывайтесь на мой канал и добро пожаловать в комментарии.