Нет, нет... Это не про стихи с нецензурной лексикой. такие мне не интересны. Я хочу рассказать про те стихи, которые я узнал не из печатных источников, а из устных и рукописных. В молодости я просто гонялся за стихами, жил ими, они приходили ко мне отовсюду. Иногда от авторов:
Фиеста кончилась. Убит тореадор.
Бык унесён. В ночи уснёт Кордова.
Тогда начнут жевать по стойлам вздор
Безрогие бодливые коровы...
А иногда их сообщали мне как стихи неизвестной девочки. Но они запоминались своей трогательной наивной искренностью.
Огонёк твоей папиросы
То погаснет, то снова горит.
Мы идём по улице Росси,
Где напрасно горят фонари.
Наша редкая встреча короче
Шага, мига, дыханья, глотка...
Отчего, уважаемый зодчий,
Ваша улица так коротка?
Но некоторые стихи так сразу не запоминались и их записывали. Иногда потому, что их печатный источник был недоступен в нашей провинции, а иногда потому, что его и не существовало.
Я не был диссидентом, но всегда был в курсе всех новинок в литературной и особенно поэтической жизни страны. А значит, лёгкий налёт фрондёрства в этом интересе тоже наличествовал. В силу нашей периферийной маргинальности мы остались в стороне от важнейшего провала в тогдашней советской идеологии. Я имею в виду историю с Пастернаком. Если бы его роман "Доктор Живаго" был опубликован в том жн "Новом мире" и даже вышел бы отдельным изданием, небеса не разверзлись бы, и ничего страшного в стране не случилось бы. Была бы дискуссия. Мало того. Она вписалась бы в общий фон хрущёвской Оттепели. А вместо открытой дискуссии советская идеология показала откровенно диктаторское подавление любых расхождений с официозом, испугала наших друзей и сочувственников и лишилась своих союзников в капиталистическом мире. Это был не тактический провал, связанный с частной историей одного романа. Это был провал стратегический, прямой и открытый запрет любой самостоятельности мышления. И это выразилось не только в запрете самого романа, а в системе организованных собраний для осуждения писателя. И собрания проводились. И роман, и писателя дружно осуждали. Это тогда родилась формулировка: "я роман не читал, но осуждаю".
Вот такое писательское "собрание с осуждением"и поминается в тогда ещё непечатном стихотворении Евгения Евтушенко, обращённом к Константину Симонову, распространявшемся в списках. Позднее его напечатали, но тогда его в печатном виде не было.
Опять вы предали. Опять не удержались. Заставила привычка прежних лет,
и как бы вы теперь ни утешались, замкнулся круг. Назад возврата нет.
Не много ли скопилось тяжких грузов на совести? Как спится по ночам?
Я понимаю бесталанных трусов, но вам - чего бояться было вам?
Бывали вы талантливо трусливы. Вы сами вдохновлялись ложью фраз,
и, располневший, но ещё красивый, с достоинством обманывали нас.
Но потеряла обаянье ложь. Следят за вашим новым измененьем
хозяева - с холодным подозреньем, с насмешливым презреньем - молодёжь
(здесь я двух строчек не помню)
Но вы скажите мне, а вам не стыдно Перед своей женою молодой?
Спит первый муж её в земле российской. Спокойно спит, не видит он давно
Ни звёзд лучистых, ни травы росистой, Всего того, что видеть вам дано.
Он честно жил. И в ночь хотя бы эту, Придя с собранья, около жены,
Как смотрите в глаза его портрету? Или портрет его вы сняли со стены?
Стихотворение "Хозяин" существовало в записях без имени автора. Но его подкупающая искренность и весьма убедительная психологическая точность заставляли верить. Намного позже мы узнали, что это стихотворение написал Борис Абрамович Слуцкий.
А мой хозяин не любил меня. Не знал меня, не слышал и не видел, но все-таки боялся как огня и сумрачно, угрюмо ненавидел. Когда пред ним я голову склонял - ему казалось, я улыбку прячу. Когда меня он плакать заставлял - ему казалось, я притворно плачу. А я всю жизнь работал на него, ложился поздно, поднимался рано, любил его и за него был ранен. Но мне не помогало ничего. А я всю жизнь возил его портрет, в землянке вешал и в палатке вешал, смотрел, смотрел, не уставал смотреть. И с каждым годом мне все реже, реже обидною казалась нелюбовь. И ныне настроенья мне не губит тот явный факт, что испокон веков таких, как я, хозяева не любят.
И ещё одно стихотворение я узнал в списках.
Или ты солгал нам Ганс Фаллада, Или ты не понял правды нашей?
Ведь и смерти приобщиться надо Из единой общей братской чаши
Лорелея - девушка на Рейне, Светлых струй зелёный полусон.
В чём мы виноваты, Генрих Гейне? Чем не угодил им Мендельсон?
Я спрошу и Маркса, и Эйнштейна, Что великой мудростью сильны, -
Может, им открылась эта тайна Нашей перед вечностью вины?
Светлые полотна Левитана - Нежное свечение берёз,
Чарли Чаплин с белого экрана - Вы ответьте мне на мой вопрос!
Разве всё, чем были мы богаты, Мы не роздали без лишних слов?
Чем же мы пред миром виноваты, Эренбург, Багрицкий и Светлов?
Жили щедро, не щадя талантов, Не жалея лучших сил души.
Я спрошу врачей и музыкантов, Тружеников малых и больших.
Много позже я узнал, что это глава "Мы- евреи" из поэмы Маргариты Алигер "Твоя победа", опубликованной в 1946 году в журнале "Знамя". Публикация подверглась суровой критике, и хотя поэму печатали и позднее, эту главу из неё изъяли, запретили и печаталась она уже только в самиздате. В сущности - подпольно. И сама тема еврейства становится подпольной. И потихоньку начинает разворачиваться советский антисемитизм, получивший в последние годы жизни Сталина название борьбы с космополитизмом.
Откуда взялась часть, связанная с именем Ганса Фаллады и его романом "Каждый умирает в одиночку" (написан в 1946, издан в 1947, на русском - в 1948) я не знаю, но мы читали эти стихи именно в том виде, в каком я запомнил.