Памяти любимого (10 февраля 1948 - 9 февраля 2013).
Всю свою жизнь, отмеренную на небесах, сознаём это или нет, мы ищем, не комфорта - земли обетованной. Дом с большой буквы грезится нам, но, как горизонт, уходит всё дальше и дальше, пока не поймёшь: у той Земли, которой мы жаждем, нет адреса.
Он не в Донецке, в «свечке» на Киевском проспекте, откуда ранним утром я выбегала на вёрстку «Вечёрки», а Саша так же рано, ещё с закрытыми глазами, тянулся к своей гитаре с корабликом. Не у озера тарелочкой в подмосковной Железке, где мы любили лежать на воде, глядя на птиц и вершины сосен. Не в столице, на Таганке, в старых переулках, не в Святогорье у синей реки да меловой горы. Тем более – где-то в чужой стране. Земля обетованная – собственное детство, и душа носит свой Дом с собой, даже не замечая того.
Я не бегала во младенчестве одними тропками с Санькой. У каждого тропинки свои. Но когда по утрам открывал он серо-буро-зелёные глаза, в них ещё играл перламутр детских снов, и мне казалось, я смотрела их вместе с ним.
Женщина как женщина, наливала ему чай, не забывая добавить молока его старой язве. Ворча, отбирала сигаретку. Засовывала в карман куртки новый блокнот, какие он любил, карандашик, чтобы всегда было чем записать строчку. Проверяла – не оставил ли: деньги, проездной, ключи.
Я знала линии всех его шрамов юности, мы умели говорить без слов, понимая друг друга. Но когда он ушёл из жизни (сбежал, ведь бегство и возвращение – суть поэта), только тут и поняла – ушла тайна, которой ни раньше, ни сейчас разгадать не в силах.
Он сбегал из родительского дома, а потом - я видела - опять тосковал по нему, находя в интернете снимки из космоса родной улицы Приморской у маленького Донецкого моря, крышу, с которой прыгал и падал в детстве, длинную тень голубой ели, посаженной у дома отцом. Возвращался туда, на Донбасс. И опять сбегал, блудный сын.
«Капелька с листа упала… и летит»… В зеркально-прозрачном шаре колодезной водицы из Санечкиной песни отразились бесчисленные мгновения жизни - не тела, а души. И я по-житейски думаю так: раз души не стареют, значит не могут и умереть. А если не умирают – значит они бессмертны, а с ними и наша память.
Душа помнит самое простое, а потому главное. Запах промасленной серой бумаги, во что была обёрнута каждая деталь велосипеда, за которым отцу пришлось два раза ездить с хутора Широкий в город – магазин был на замке, и в ожидании Сашка не спал ночами. Велосипед уже на юбилей подарили ему друзья-геологи, и я старалась не улыбаться, когда солидный мужик, как ребёнок, проходя мимо, смахивал рукавом пылинки, проверял звонок. Сейчас велосипед на приколе, время от времени я меняю ему камеры и шины, которые почему-то приходят в негодность, хотя за все эти годы без седока велосипед нигде не бывал, разве что в собственных снах.
Первое, что помню я о мире с детства, - сливы, тёмные, с серебристым налётом, как небо ночью. Они висели на ветке, опустившейся прямо ко мне, еще только научившейся ходить, под тяжестью своей сладости и красоты… У Саши были абрикосы, сквозь которые светило медовое солнце. И в его старом мобильнике, с совсем слабым разрешением камеры, есть не резкий, а оттого загадочный снимок ветвей с оранжевыми плодами, и далее степь, та, которая навсегда оставила в волшебной капле памяти и в Сашиных песнях терпкий запах полыни и чабреца.
Там, в детстве, берёт начало всё Сашино – его музыка, его стихи, его манера петь. В маминых песнях - русских и украинских, что спивала мама Зина в огороде, на прополке ли, при посадке, волоча за собой на верёвке корытце с сыном, который ещё не умел говорить.
Деревенская хата, её прохлада, запахи – нечто особое. Мне, не жившей в селе, сказал когда-то Саша, и не понять, что такое просыпаться от стука в окно ветки с яблоком или треньканья синички, прилетевшей зимой за сальцем.
Городским не понять, что такое быть пойманным за ворот на бахче совхоза, где охранник-дед, вместо крапивы по жопке, может не только подарить пацану арбуз, но разрешить выбрать самый-самый.
Покупая арбуз, Саша всегда брал огромный: помнил, как катил, переполненный счастьем, тот, дедов кавун, с бахчи. Уже и дом был вот он, да подскочил в пыли камешек, арбуз с шумом лопнул и лежал на дороге, алый, с коричнево-чёрными семечками навылет, посверкивая сахарком. Не с грустью, с улыбкой скажу теперь - частенько судьба приберегала для Ждана каменюки. Как и большие арбузы, по правде говоря.
Созерцатель, совсем маленьким он выбрал пункт наблюдения на подоконнике старой хаты, где жили Ждановы прежде, в зарослях трав и дерев. Сидел часами и клялся потом мальчишкам, что видел, как на глазах растут лопухи размером с дом, как ведут беседы шмели. Под крики мамы убегал в степь, в метель, забросив шапку на забор, бродил, пока не замерзал вконец и плакал над попавшей в зиму травинкой, впечатанной в лед.
Малым хлопцем он принял боль грядущих расставаний, что разлита в мире во всём: в розах под маминым окном, эхе из колодца, крике ворона на сосне. Но слово «сантименты» не про него.
Справедливый, он дрался и часто бывал бит. Сходу квасил нос обидчику Славки, младшего брата, какого бы веса и роста тот ни был. Да и зрелым мужиком без размышлений учил наглецов и, бывало, приходил с оторванным рукавом и синяком.
Не детская дурь и хвастовство заставляла его перебегать Ждановскую (теперь Мариупольскую) трассу перед несущейся на полном ходу машиной или забираться выше и выше на опоры ЛЭП. Или взрослым идти на нож и топор, которые оставляли на теле шрам за шрамом. Саша всегда жил в просвете между двумя безднами – До и После – как бы испытывая, пробуя эти границы, прикосновение к которым бьёт неземным электричеством, радостным и страшным. И когда из больницы передал стихи к песне, мелодии которой уже не суждено услышать, и которые стали теперь в заголовок книги - «Беспамятный путешественник», я обмерла. Они – об этом, о жизни, узенькой щёлочке счастливого света во тьме.
Прощание и надежда, не уход, но растворение в родном воздухе, возвращение к началу, к обетованной земле детства – в последних больничных песнях Ждана, которые он передавал, написанные карандашом на страничках из тетради, до того самого дня, когда захлопнулись железные двери реанимации, той самой границы.
«Я уйду когда-нибудь, а душа останется…» - пел Саша. Потому ищу её, родную душеньку, в утреннем облаке за окном, в крике огромного чёрного ворона – и когда он взлетает над сельским кладбищем Пуршево, потоки воздуха шевелят волосы. Разговариваю с белкой, закапывающей по всей округе орехи и семечки, которых она привычно ждет от меня холодной порой.
В день рождения Саши попросила – ну откликнись, подай знак, что слышишь. И тут в сугробе у памятника явился белый зверёк с чёрной отметиной, он долго смотрел на меня своими бусинками, я - на него.
В этот день Саша был горностаем.
(Из книги Александра Жданова "Беспамятный путешественник". Отрывок главы воспоминаний)
Беспамятный путешественник –
Не помню, где был.
Беспечный –
Не знаю, где завтра буду.
Всё, что когда-то видел, –
Забыл.
Всё, что вижу и слышу теперь, -
Забуду.
Легко ли надёжно вязать рыболовный крючок?
Лить металл,
Зубрить заклинанья вуду?
А душа моя помнит,
Что в солнечном диске не так уж и горячо,
А во всех Вселенных
Только любовь –
Единственное чудо.
Это она
Открывает тайную дверцу в стене
Иль забывает закрыть –
И тогда сквозь щёлку
Солнечный луч играет на тёплом песчаном дне,
Или, как в детстве,
Радость кружит новогоднюю ёлку.
Так растворяется вновь и рождается вновь
То, что потом
Летит из глубин бездонных
И называется странным
Пленительно глупым словом – любовь,
И что ещё более странно –
Находит влюблённых.
И когда они снова
Возвращаются в этот мир,
Не помня, где были,
Не зная, где завтра будут, -
Какое им дело
До рыболовных крючков и до чёрных дыр?
Они любили!
И никогда о том не забудут.
11. 01. 2013