…Заборы, крыши домов, петляющая меж сугробов тропинка. Белая мышь спряталась под пол и, кажется, показываться не собирается.
Перед двухэтажным зданием администрации, на площади, вкопанная в сугроб елка. Бледная, как призрак, церковь с колоннами. Магазины, библиотека, «Музей валенка». Город замер, оцепенел.
В «Музее валенка» - войлочная тишина. Закуток непуганых валенок, вяленой пыли, деревянных и соломенных запахов, музейной затхлости. Ни души.
Спустя минут двадцать в двери с надписью «Экскурсионное бюро» нечетко, словно неуверенный в своем существовании, прорисовывается силуэт.
Барышня.
Наверное, она спит на ходу. И долго не может понять, что я от нее хочу. Наконец сообразив, что я – не турист, она утрачивает ко мне остатки какого бы то ни было интереса. Флегматично взмахнув рукой в сторону Опочининской библиотеки, она выветривается вместе со сквозняком обратно в дверной проем.
«Музей мыши», выложенный изнутри, словно ватой, тишиной. По стенам избы все разномастные мыши. Душа у музея китайская. Прозрачные витрины со стеклянными фигурками, компьютерные сородичи.
Музей на разные лады пытается в меру отпущенной ему фантазии обыграть свое название.
Я бы добавил к прочим экспонатам томик «Идиота», ну и хотя бы парочку живых оригиналов с довольно искусных, хотя и однообразных копий. По-моему, самая, что ни на есть, настоящая мышь более чем кто-либо другой заслужил право на существование. В музее имени себя.
Через дорогу – изба с надписью «Музей ремесел». Царство деревянной утвари. Прялки, сеялки, сани, лавки, коромысла, ворота, оглобли. Из распахнутого чрева сарая показывается человеческое существо. Красный нос - свидетельство радушия. Деревянный домовой. Все музеи живут в ожидании туристов, говорит он. Туристы приезжают завтра. Завтра тут будут чаи, пляски, карнавал, гостей будут потчевать водкой и блинами. А сегодня все спят.
Вот, говорит, Музей смирновской водки, сходите туда, там местный краевед, то ли Чернухин, то ли Краснухин, то ли Гречихин, он Вам расскажет, как тут оно и что…
На крыльце в тупой понурой задумчивости застыли три самовара. И они тоже в ожидании туристов дремлют. Да и вообще весь город с избами, собаками, кошками и мышами. И погода - туда же. И как будто бы последний день в году. Поэтому темнеет рано. Краски как-то сразу тускнеют. Сегодня Мышкин проспал за ненадобностью…
На следующее утро я выхожу из дому рано. Новый, свеженький с иголочки денек. Мороз и солнце. Долгое, выгнутое синей дугой, небо, весь в жемчужных проблесках снег - с голубыми, фиолетовыми, кофейными и темными акварельными оттенками. Избы с островерхими шпицами, заборы, продолженные оттисками шпал на снегу. Ширина и глубина пространства.
Голубая легчайшая вуаль окутала Мышкин. Он сегодня еще более неощутим, чем прежде: бесконечная палитра красок; удлиняющие перспективы предметов тени; будто бы втянувшие от мороза шею домики; скользящий по крышам и кончикам ветвей свет; золотые огни, вспыхивающие радостными бликами на окнах. Город, словно лишился своей мышиной, плотоядной, подпольной с опаской, основательности. Краски вышли из повиновения. Они отдельно от предметов. И пока это свечение, переливание из пустоты опрокинутой на землю тени в порожнее пространство небес света, эта игра скрипа и звенящей от мороза тишины длится, город отпрянул от своего двойника, как от пожара.
Лишь благодаря схваченным, сметанным, на быструю руку (или ногу?) черным следам по белому полотну дворики, неимоверно воздушные и какие-то ликующие в косых лучах, не унеслись еще на парусах ветра прочь от земли, на картину какого-нибудь мазилы. Словно корзина воздушного шара, сплетенная из сухой травы, кустов, малины, смородины вперемешку с тенями, они невесомы. Они почти пейзаж. Но пейзаж, никем не нарисованный, а воссозданный игрой в кошки-мышки тени и света.
Глаза слезятся от солнца и ветра. На берегу заметенной по самую маковку Волги ветер вылизывает до блеска, как сука щенят, зеркальный берег. Бронзовый отлив одиноко стоящей березы на краю обрыва – от тлеющего на солнце рыжего песка и подсвеченной солнцем бледно-коричневой коры. Вычеканенная строгость ветвей, словно взмах сумасшедшей дирижерской палочки в поисках нужной тональности, словно застигнутая врасплох на женской груди вороватая рука.
Здесь покой, сухой, несуетливый, сюда не водят туристов. Но весь Мышкин в этой благородной старине, словно свечении бронзы князей Юхотских, которым на рубеже XV-XVI и принадлежал город. Тогда еще, впрочем, деревня.
Музей смирновской водки в ожидании туристов. В сенях столы, заставленные бутылками. Брусничные наливки, водка, перцовка, маринованные огурцы с маленькими, будто от простуды пупырышками, закуска с икрой, красная рыба, блины, мед и сгущенка.
У столика бойкая бабенка в красном сарафане и сороке. По соседству с ней бабулька, тоже в сарафане, сверху подбитая мехом безрукавка, на голове в узорной вышивке платок.
Бабулька печет блины. Бабенка, судя по всему - зазывала, заводила и все, что угодно. Как только я вхожу в сени, начинается громкий причит:
Ой, вы гости дорогие, заходите, угощайтесь, водка с дорожки, чтобы держали ножки, первая рюмка бесплатно, вторая за деньги, на закуску блины с икрой, не стесняйтесь – будет пить, петь, хоровод вертеть…
Я – не турист, - говорю я, - туристы еще не приехали…
Она, словно немного растерянна, но потом возобновляет свой речитатив, но с меньшими энтузиазмом.
Все равно проходите, мы любому гостю рады, пейте, кушайте, садитесь у камина, водочки не хотите?
Я беру чай, блины, сажусь напротив камина. Рыжий огонь, скачущий белкой по березовым дровам, и тепло завораживают. Согретый чаем и прокопченными кирпичами камина я будто засыпаю. И, как сквозь сон, слышу шаги в передней, завывание бабенки. Карнавал для туристов начинается, но я в нем не участвую. У меня жизнь неторопливая, я почти что местный.
…заходите, угощайтесь, водка с дорожки, чтобы держали ножки, первая рюмка бесплатно, вторая за деньги, на закуску блины с икрой…
На лицах туристов похмельная тоска. Они словно и сами не понимают, зачем они здесь и что сейчас будет. Но это оцепенение только до первой рюмки. Минут через пять все сени уже приплясывают, притоптывают, пьют, хохочут, крякают и говорят все разом:
По второй? – А то! – На одной ноге стоять не удобно. – Водка чистая, как слеза. – Дайте-ка я вас расцелую! – ООО!!! – У дивана четыре ноги! – За Мышкин! – Пейте, гости дорогие, спать будете в автобусе! – Еще стопочку…
…Вечереет. Краски и тени убывают. В противоположном от входа в библиотеку торце, в подвале, книжный магазин. Спускаюсь по ступенькам вниз. Книжные полки с разноцветными корешками: Донцова, Маринина, Корецкий, Тополь, Акунин, кулинарные рецепты, медицинские справочники, ручки, тетрадки и т.д.
А где же у вас классика? – Вопрос, конечно, идиотский, Мышкинский. Вырывается случайно, словно бы сам по себе. А я и не хотел спрашивать. Понятно ведь где.
Но я уже вошел в роль интеллигенции с ее вечными и проклятыми вопросами. А зря. Зачем вмешиваться в течение жизни и порядка, установленных временем? Как будто, если я не увижу знакомую фамилию, дежурного Пушкина или Достоевского, то что-то случится. Произойдет непоправимое. Небо упадет на землю или Ленин, словно Командор, сойдет со своего постамента и пожмет мне руку.
А обратно в Москву я не вернусь. Я буду долго плутать порошей, а домой приду на бровях под утро. И вообще буду играть в кошки-мышки со своей судьбой...