Небо порезалось о скалы. На светло-синей коже выступила розовая сукровица, золотая желчь, и лишь потом хлынула спелая кровь.
Обескровленное, небо доползло до моря и, уже посеревшее, неживое, тяжёлое, рухнуло в волны.
Море захлестнуло небо объятиями и поволокло на глубину. Прижгло все раны солью, зализало рубцы. Качало небо на руках, пело ему колыбельные и с умилением смотрело, как небо светлеет,
Небо порезалось о скалы. На светло-синей коже выступила розовая сукровица, золотая желчь, и лишь потом хлынула спелая кровь.
Обескровленное, небо доползло до моря и, уже посеревшее, неживое, тяжёлое, рухнуло в волны.
Море захлестнуло небо объятиями и поволокло на глубину. Прижгло все раны солью, зализало рубцы. Качало небо на руках, пело ему колыбельные и с умилением смотрело, как небо светлеет, как начинает играть лёгким румянцем. Ощущало, как начинает жечь согретой кожей ледяную морскую грудь...
Небо поправилось и улетело. Но не забыло ласку моря.
День деньской, как и прежде, билось небо с птицами, самолётами, шпилями городов. Но отныне каждый вечер возвращалось к морю – прыгало в мякоть волн и засыпало под целебные песни.