Танцевальная музыка не располагает к серьезным размышлениям, пока она не вышла из моды. Особый интерес к устаревшему жанру приходит с годами.
Когда о проекте с первых шагов известно не так много, ценность информации с годами не возрастает, а падает. Происходит это по мере исчезновения современников, переживших свой маленький персональный шок, услышав конкретную музыку впервые.
Эксгумируя «данные» и «факты» мы напоминаем кладбищенских воров, выкапывающих останки для потенциального заказчика.
Куда забавнее антураж, не представляющий интереса для историков, не имеющий прямого отношения к мелодиям и ритмам, сопровождавшим его кристаллизацию.
Тогдашний мир глазами рядового обывателя, а не скрупулезного мемуариста, опережающего время, фиксируя малейшую деталь. Что может рассказать такой человек? – Естественно, ничего нового. И это нормально, поскольку он сам по себе иероглиф. Симптом и символ абсурдного периода «разрядки». Когда политики декламировали Введенского и Хармса, не подозревая, чьи тексты они декламируют.
«Symptom of The Universe» – ни к селу ни к городу ввернет любитель Саббата, и будет частично прав.
Универсальный симптом, не поддающийся точной формулировке, не описанный профессионалами.
Вот что может рассказать рядовой человек. То, чего не печатали ни в «Правде», ни в «Новом русском слове». То, о чем молчали комментаторы радио «Свобода» и наши международники в импортных костюмах.
То есть, всё то, что видел, слышал и ощущал Гражданин Никто, не собираясь делиться своими впечатлениями ни устно, ни письменно, находя их слишком банальными и нелепыми для огласки.
Дамское вокальное трио Belle Epoque выпустило три альбома – два четких и энергичных, один, скажем так, расслабленный. Самым пронзительным и громким среди них остается Bamalama. Несмотря на отсутствие больших хитов, которыми до того стали Miss Broadway и реликтовый Black Is Black.
Паническая сюита на основе рок-н-ролльного нафталина похожа на скоростной спуск в Преисподнюю по серпантину винтовой лестницы. С одним «но» – стойкий и ненасытный слушатель имел возможность повторить этот гибельный маршрут.
Явление «Прекрасной эпохи» сопровождала путаница в деталях. То и дело давал о себе знать маленький хаос. Безотказный рифф из Black Is Black уже был успешно апробирован в обеих версиях (одна другой краше) I'm On Fire.
Приставка La то появлялась, то исчезала в названии группы, чтобы её не путали с американским трио Labelle.
При этом прозвище «Бэль Дюк» не вызывало у зрителей «Блефа» ассоциаций со звездами диско-саунда.
А наши поклонники коверкали, казалось бы, простейшее название вкривь и вкось, ничуть не комплексуя по этому поводу. Для одних оно было «бэль эпокью», для других – просто «бэль эпок».
Футуризм и заумь такого рода были нормой того времени. Лейбл Vogue тоже частенько читался как «воджю».
Небрежное отношение к иностранным языкам считалось правилом хорошего тона среди невыездного большинства. Эту особенность успешно эксплуатировал в своих комедиях Леонид Гайдай.
Излишняя точность произношения выглядела легкой формой госизмены.
А мне «асмаральдо»! – требовал при мне один шестидесятник, опознавший в хитовой вещи Santa Esmeralda допотопный «Дом восходящего солнца».
Любая «новая» волна поп-музыки сопровождается модернизацией «нафталина». Самой удачной среди ранних записей Битлз является Ain't She Sweet – нэповский шлягер Эдди Кантора, пятью годами ранее воскрешенный в лирическом виде Джином Винсентом на его первом лонгплее.
Исключение составляет разве что «новизна» классического рока 68-72, потому что мало кто слышал граммофонные пластинки черных блюзменов довоенного времени - неиссякаемый источник всех дальнейших "новшеств".
Диско благополучно адаптировало просроченный соул и поп предыдущей декады вперемежку с латинской темой. Не хватало только рок-н-ролла в чистом виде. Тем более с женским вокалом.
«Бойкие слова, нахальные мелодии» – так когда-то определил основные компоненты этого жанра советский журналист Феофанов. Плюс вызывающие позы на обложках, заимствованные у традиционных стрип-шоу, незнакомых нашим людям с их культом душевых и туалетов на первом этаже.
Опыт реанимации рок-н-ролла был неотъемлемой частью глэм-рока. Старые хиты пятидесятых обязательно присутствовали на дисках основных звезд этого веселого жанра в том или ином качестве и количестве.
Скромным, но обаятельным шедевром стала ностальгическая дилогия группы Mud.
Лондонские сессии Джерри Ли Льюиса омрачены атмосферой отчуждения и схематичными «поливами» Элвина Ли, убивающими сугубо американскую раскованность Джерри Ли.
Ближайшей предшественницей Эвелин Лентон следует назвать, конечно же, Сюзи Куатро. Это настолько очевидно, что об этом можно и не говорить. Хотя Rumore, неожиданно свирепая для Рафаэллы Карра, также может претендовать на матрицу саунда Belle Epoque.
Rumore появилась на три года раньше, одновременно с упомянутой выше I'm On Fire в исполнении студийного проекта 5000 Volts.
Аранжировал её еще один англичанин – Shel Shapiro, лидер итальянской бит-группы The Rokes и автор замечательной Let’s Live For Today. Таким образом синьора и мистера Шапиро можно считать одним из проектировщиков саунда «Прекрасной эпохи».
Утробная мантра Bama Lama Bama Loo относится к числу запоздалых попыток Литтл Ричарда придумать хитовую вещь в духе тех, что обеспечили ему место классика в конце пятидесятых.
Единственный, кто осмелился исполнить её до Belle Epoque – это молодой Том Джонс. То есть, вещь была не затерта, несмотря на цепкое название.
Примитивизм кричалок Belle Epoque в немалой степени предвосхищали первые альбомы Гэри Глиттера, по-настоящему оригинального новатора эпохи прогрессива и арт-рока.
Отзывы на второй диск адского трио изумляют своей скупостью. Зарубежным рецензентам сказать практически нечего. Тонкие достоинства формально танцевальной пластинки можно было заметить только отсюда.
«Мисс Бродвей» и «Бамаламу» раскручивали не коррумпированные ди-джеи пиратских станций, а существа совершенно иной породы.
Услышать такое впервые следовало на кассетнике у пьяного ПТУшника, храпящего, раскинув стоптанные платформы, в салоне чешского трамвая.
Судя по тому, что играет, молодой человек, проспал свою остановку.
Только там, только в таком формате можно было понять, что «Бамалама» – идеал концептуального декаданса, а не халтура ушлого продюсера-итальянца с женой-француженкой.
И как любой чарующий монстр, она скомпонована из обрубков того, что отбегалось-отпрыгалось до неё. Бо Диддли, KC & Sunshine Band - пионеры диско-фанка из Майми, многое другое. В данном случае в нашу задачу не входит декомпозиция идеально выстроенного альбома.
Среди менее известных аналогов я бы указал исключительно добросовестный венгерский General, блистательно спародировавший в пьесе A Song For My Lady натужную экспрессию незабвенных Free по горячим следам их венгерских гастролей.
Особенно это заметно в единственной медленной композиции на диске – в злачном блюзе Sorry. Передышка необходима даже в марафоне с летальным исходом.
Блюзовый романс сходного типа на диске Сюзи Куатро успешно соперничает с такими шедеврами как All Shook Up и Glycerine Queen.
Анализировать особенности «Бамаламы» с интеллектуальным видом несерьезно. Заокеанский опыт сращивания рока с фанком и соулом отпугивал американским совершенством Wet Willie, Wild Cherry и грандиозных Mother's Finest.
Belle Epoque оживили сиятельный труп рок-н-ролла с нарочитой грубостью гэдээровских «Пудис», сделав его понятным и соблазнительным для тех, чьи предки бацали с гиком цыганочку, не имея понятия о том, что и как танцуют их сверстники на Западе.
Криденс играли суррогат для мужиковствующих эстетов.
Рокси Мьюзик успешно охмуряла эстетствующих деревенщиков.
«Бамалама» грянула, когда по всему Союзу процветали книгообменники, котировались майки-панорамки и кофты «кенгуру». Новый Пикуль возбуждал не менее, чем голоса животных на диске «последнего Флойда», а Боконон из повести Курта Воннегута был популярнее, чем божок чикагского фанка Hamilton Bohannon.
Бессвязные пустяки! – воскликнет поверхностный читатель и пойдет проверять, посещала ли Венгрию группа Free, параллельно выяснив, кого имеет в виду Алеша Димитриевич, когда поет «а дядя в Венгрии на заготовке дров».
Два года над пропастью балансировал мир классического рока под грохот «Прекрасной эпохи». Которую, кстати, невозможно ни спутать, ни подделать, при якобы полном отсутствии пресловутой «оригинальности».
Среди консерваторов преобладала хореография судорожных жестов в сидячем положении, позволяющем глубже вникать в замыслы краут-рокеров и кентерберийцев.
«Эпоха» вертела моими ровесниками и сверстниками, на зависть фантомным паралитикам, до полной потери равновесия.
Далее следовало падение в бездну, которое, судя по крикам «я еще не долетел!», продолжается и по сей день.
А строчками:
Drugs are your scene
Violence is Mine
Nothing is clean
So we broke the line –
мог бы гордиться Алистер Кроули, суфлирующий эти слова за оголенным левым плечом мисс Линтон.
👉 Бесполезные Ископаемые Графа Хортицы
Telegram I Дзен I «Бесполезные ископаемые» VК