Маше нравится слог поэтов из поднебесья,
из металла. Никогда не мечтала быть радужной и известной. И не стала.
Она знает — рифмующих любят, стихи их любят, ритмы строчек. Все поэты хорошие люди, святые люди, даже очень.
Не питаться же им, в самом деле, таким прекрасным, райской пищей. А вот Машу опять обсчитали вчера на кассе. Маша пишет.
Снег летит на её рукав серебристым тальком,
мокрой лапой. Маша, правда, не слишком хорошая, не святая, но могла бы, да, могла бы — концерты, квартирники, чтобы торкать, вспыхнуть трутом.
Только в семь муж её дожидается у "Пятёрки". Это круто.
И она в пухане — неуклюже-пингвинья птица, птица-врушка. И не боженька — старый сегодня готовит пиццу — чмок в макушку.
Никогда не прославится Маша, тупая Маша,
никакая. Ведь — драконы её, великаны, коты и карлы не пускают.
Их сердца — молодильные яблоки и пшеница,
но не злоба. А вот если бы Маша смогла про "самоубиться" — всем зашло бы.
Потому что народ, да хотя бы и в понарошку, хочет драмы. Но зато Маша знает, что сахара в чайной ложке девять граммов.
Ночь чудит — то когтистый филин, то клешни краба (или ёжик). Маше нравятся рыцари, принцы и баобабы.
Маша может.
Потому что судьба (по-другому сансара, карма)— не для Маши, она только для тех гениальных, что люди камня,
настоящих.
Маша двигает спящего мужа. Льёт зимний ливень, даль синеет. И становится Маша немножечко, но счастливей. И сильнее.