Пришла Акулина не вовремя: усаживались за стол… Хозяин – под иконами, по обе стороны – возмужавшие племянники, вокруг, перепихиваясь и опасливо оглядываясь на отца, устраивались по своим местам ребятишки.
Евдокия за стол не садилась, а, как обычно, подав чашку с хлебовом, соль, хлеб и, разложив ложки, отошла к печи и, готовая тут же броситься по первому слову мужа за чем скажет, сложила на груди в коротком отдыхе руки.
Тихон степенно прочитал молитву, шумно вздохнул и потянулся к чашке. Все следом нестройно перекрестились. Младшенький, что-то шепотнул сидевшему рядом, тот хихикнул, следующий дал ему подзатыльник… Отец хлопнул ладонью по столу, ворча «Прости, Господи, неразумных», перекрестил ножом хлеб и разрезал его на ломти по числу едоков.
В полной тишине стукнул ложкой по чашке. Частый стук ложек прерывался только иногда замечаниями вполголоса: «Ложку неси над хлебом. Крошки сгреби – и в рот». Раза два что-то Тихон сказал племянникам. Те дружно покивали.
Акулина, сетуя на себя за неурочный приход, терпеливо ждала, когда Евдокия справится с делом. И только, когда хозяин прочитал благодарственную Господу и стол освободился, Евдокия захлопотала, приглашая гостью разделить с ней, «что Бог послал».
«Недосуг, голубка», – громко зашептала Акулина, оглядываясь на замешкавшегося в дверях младшенького. Евдокия кинула ему рукавички, и мальчонка выскочил из избы.
«Недосуг, просьбишка у меня к тебе малая», – шепот стал почти неслышным, – «пособи, касатка, бают, у тебя в родне в деревне…»
«Чур, чур…» - зашелестела, закрестившись, хозяйка.
Акулина проворно развязала невесть откуда взявшийся узелок, и жароптицевым пером заиграла сказочными красками заморская ткань. Евдокия будто поперхнулась молитвой, и зашептались обе, с опаской оглядываясь на дверь.
С 1668г. перед лицом «кончины мира» крестьяне-староверы забросили поля и полевые работы, и с начала 1669 г., на Пасхе которого ждали второго пришествия, началась повальная паника. Крестьяне уходили в леса, бросая свои дома на произвол судьбы, или делали себе гробы, ложились в них и «запощевались», т.е. умирали голодной смертью; исповедовались друг у друга и пели друг над другом заупокойные службы. По деревням, по лесам, по болотам неслась заунывная жуткая песня:
Деревян гроб сосновен,
Раде мене строен,
В нем буду лежати,
Трубна гласа ждати.
Ангелы вострубят,
Из гробов возбудят.
И когда мертвые восстанут из гробов, получат они воздаяние по делам своим; зло будет уничтожено, и гонимые «нищие» получат блаженство.
Евдокия и звать как забыла свою дальнюю бездетную родственницу, которая ушла с мужниной семьею в лес, там от них отбилась, долго плутала, вышла к незнакомой деревне, что недалеко от города, и осела в пустующей избушке, живя на то, что землица-матушка даст, и чем люди добрые пожалуют. Да как пошла молва, что ворожит бабка, подалась страдалица куда-то в сторону от деревни. Не знают куда, но, кому очень надо, дорогу находят…
Дело в том, что как появлялась где Марья, налаживались отношения у соседей, коровы телиться начинали. Погладит по головке заикающегося паренька, он не может уже остановиться от удовольствия говорить.
Вероятно, совпадало что-то. Плохого не замечалось, а вот хорошее стали ей приписывать.
А жить-то на что-то надо? Смекнула она, постепенно набралась храбрости. Ничего не понимая в травах, начала собирать их и варить, комбинируя, как интуиция подскажет. Похоже, интуиция разбиралась.
И всё-таки заметили другое: сторонилась добрая женщина службы. И предупредила её одна из хозяек: "Ты, миленькая, на них не сердитуй. Только поищи доли в другом месте".
***
Когда Акулина добралась было до места, узнала, что Марья нашла мужа, и все страдальцы за старую веру отдали себя огненному очищению.
«Тяжело сотряслась земля, грохнул взрыв, в грудь всем ударило воздухом. Из щелей под крышей показался дым, повалил гуще, озарился… Языки огня лизнули меж бревен…
Когда дверь под ударом распалась, оттуда выскочил весь горящий, с обугленной головой человек, как червь начал извиваться на снегу. Внутри моленной крутило дымным пламенем, прыгали, метались огнем охваченные люди. Огонь бил из-под пола. Уже валили дымом сметы соломы вокруг.
От нестерпимого жара солдаты пятились. Никого спасти было нельзя. Сняв треуголки, крестились, у иных текли слезы. <…> Зарево ярче озаряло снежный лес. От запаха жареного мяса некуда было скрыться».
Алексей Толстой. «Петр Первый»