– Николай Максимович, вы не раз подчеркивали, как важно артисту быть всесторонне развитым человеком. А как вы справлялись с тем, что большинство ваших коллег этим не заморачиваются?
– Вы знаете, все зависело от репетиторов. Есть театр представления, есть театр переживания. Вот Марина Тимофеевна Семенова – это был театр представления. Она не заморачивалась сильно интеллектуальными способностями своих учениц, потому что она понимала в какой-то момент, что, например, «эта» – самка, она выйдет замуж и книгу не прочтет никогда. И у нее было так: сделай три шага вправо, подними голову, опусти голову, отведи глаза и так далее. Были, конечно, артистки, как Павлова, как Бессмертнова, но она к ним и относилась по-другому, она о них говорила по-другому.
А Уланова – это, конечно, был театр переживаний, где все надо было знать, понять, отобразить. Был вообще другой подход.
А я со своими учениками в какой-то момент решил, что бороться с интеллектуальными способностями невозможно, потому что есть люди, которые сколько бы ни прочитали книг – это не отобразится на сцене. Не отобразится обаяние у отрицательного человека, никогда не будет по-другому, что бы человек ни сделал – он только может быть отрицательным героем.
Меня всегда очень смешило, когда в прессе писали «инфернальный Цискаридзе и брутальный Белоголовцев», в «Злом гении». Понимаете в чем дело, помимо движений там, конечно, есть сверхзадача, которую надо изобразить. И даже сидение на троне, оно сразу показывает, что ты из себя представляешь.
Вот есть версия Сергеева, которая основана на классической версии Петипа. Там – дочь Ротбарта, которую заколдовывают так, что принц ее принимает за Одетту. А у Григоровича все очень просто написано: двойник Одетты – Злой гений, он просто разделился на две ипостаси и она, Одиллия – это и есть Злой гений, который отделил от себя часть и манипулирует. Она не его дочь, она не его подруга – это двойник, фантом, созданный Злым гением. А в момент, когда он ее прикрывает, она за ним как бы исчезает, вливаясь в него, и он исчезает, улетая с этими лебедями.
И у Григоровича же не просто так остаются эти люстры на озере. Это потому, что у принца все это происходит в голове. Ни на какое озеро он не шел, просто об этом никто не говорит, это никто не объясняет. Если вы думаете, что хоть один педагог, сидящий в зале, это говорит сегодняшним артистам – нет.
Я как-то готовил с одним своим учеником, он меня попросил, есть такой персонаж «Корсаре», он евнух. И я, естественно, дал ему почитать, что такое гарем, чтобы человек понимал, кто он. И когда он мне задал вопрос, что это за персонаж, я ему ответил: «Понимаешь в чем дело, это вставной номер, но это гарем. На территории гарема могли быть только евнухи, и кроме них туда имел право войти только один мужчина – султан, который был полноценный мужчина. Больше не имел права войти никто».
И когда там какая-то педагогиня, которая претендует на то, что она умная, задала вопрос этому моему ученику, кого он изображает, тот сказал, что евнуха. Она говорит: «Как?», ну и он ей объяснил, как, и еще «молодец» – вспомнил мою фамилию. Она, конечно, возмутилась, начала говорить, что это вставной персонаж... А что такое вставной персонаж, она сама-то понимает?
Понятно, что есть евнухи разные – и старые и молодые, но понимаете в чем трагедия, что эта педагогиня никогда не читала ничего, она не понимает, что на территорию гарема не заносили даже баклажан, банан, кабачок, огурец, если они не были порезаны – это было запрещено. Ничего не могло на территории гарема напоминать продолговатую форму, даже стульев не было в гареме, потому что ножки стула не могло быть.
Мне ученики иногда пишут, мол: «Николай Максимович, а вот там должно быть так-то и так-то», я говорю: «Да, должно быть», «Но у нас это не делают и от нас этого не требуют. Что нам делать?», я говорю: «Пожалуйста, делайте то, что требуют педагоги, и тем более не упоминайте мою фамилию, не обостряйте ситуацию».
Просто время меняется и, видимо, что-то должно закончиться, что-то должно умереть, должно что-то народиться новое.